Татьяна Калистратова 
Темная сторона России

FineReader 11Астрель; 2012
ISBN 978-5-9725-2326-9
Аннотация

Есть места и феномены, которые находятся за гранью человеческого понимания… И никто: ни ученые, ни уфологи, ни мечтатели — не могут объяснить, как и когда просыпаются древние силы в той или иной точке планеты. Люди лишь немного приоткрыли завесу тайны, проанализировав периодичность, так сказать, активации того или иного феномена.
Что-то досталось нам от предков.
Это чаще всего легенды, дошедшие до нас из седой древности, которые предостерегают нас от непоправимой ошибки — от смерти. Что-то мы постигаем сами, на собственном опыте. И кто-то прислушивается, а кто-то нет. И навсегда пропадает из великой книги жизни.

Татьяна Калистратова
Темная сторона России

Предисловие, или Как отправились в путь искатели приключений

На очередных посиделках коллег-журналистов мы вдруг задумались о том, что давно не были в отпуске, — это раз! И хочется экшена — это два. Тай, Индия, Куба, Турция и прочее уже порядком поднадоели.
Вот только не надо сразу морщиться (это я вам, читатель) и думать всякие гадости! Да! Надоели! И не потому, что журналисты зарабатывают сотни тысяч долларов, а потому, что вы тоже, более чем уверена, уже давно не ездите отдыхать в Сочи или Анапу.
И вот нам захотелось простого сермяжного отдыха — с палатками, трудностями, рюкзаками, кострами. И желательно месяца на два-три.
И в этот-то момент, как обычно бывает в сказке, кому-то из нас, а точнее Мишане, который застрял в туалете, читая журнальчик с объявлениями и кроссвордами, попалось на глаза объявление, которое он и поспешил радостно огласить. Выбравшись на волю, Мишка проорал на всю квартиру: «Народ, я нашел! Объяву! А поехали мистику разыскивать?»
Надо сказать, что Мишка — классный парень и очень уважаемый фотограф. Он снимает потрясающие портреты и пейзажи. Его фотки постоянно покупает ИТАР-ТАСС и регулярно оплачивает Мишане командировки куда только можно. Он также мастер спорта по рукопашному бою и, при своей внешности недалекого увальня, весьма интеллектуальный мальчик.
Вот что он нам зачитал:
«Мы исследуем призраков и всяческую мистику, любые заявки будут рассмотрены! Кому это неинтересно, могут нам не звонить. Поездки и вылазки осуществляются по договорённости и командой.
Правила команды:
— не прикалываться на вылазке;
— не пугать членов команды на объекте (чревато инфарктом);
— держаться командой;
— работать сообща;
— не разбегаться в случае испуга, а то можно во тьме наткнуться на что-либо.
ПРИ СЕБЕ ИМЕТЬ:
— фонарь;
— камеру (по желанию);
— сигареты (для тех, кто курит).
Телефон для связи +7-976-128-90-85.
Нет, покупаться именно на эту объяву мы, конечно, не стали. Потому, в частности, что она относилась к экскурсиям по Питеру. Нам же хотелось чего-то более масштабного. А не поехать ли по родной стране? «А что? И репортажи прикольные сделаем, и отдохнем как человеки!» — уже всерьез загорелся Мишаня.
Почти все были «за».
Почти — потому что представители гламурной тусовки искусства в предполагаемой авантюре участвовать отказались напрочь. Зато криминальные и военные коллеги все были «за». И — чтоб куда подальше. По России — так по России, лишь бы оперрасходов хватило.
Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает, и 25 человек зимой превратились к моменту отъезда в 13 человек летом (точнее, к концу мая). Еще четверо сошли с дистанции практически в день выезда. В общем, получилась девятичеловечная группа для поездки на Урал и в Сибирь. Почему туда? Да все просто: там буквально средоточие всевозможных мест силы, таинственных явлений и всяких оккультных историй. Я не стану сильно углубляться в рассказы, как мы добирались до того или иного места, как расставляли палатки и на какие темы болтали у костра. Тем, кто хоть раз был в походе, это все знакомо. Правда, что и как на костре готовили, кое-где расскажу. А если где-то понадобятся дополнительные сведения, чтоб найти то или иное место, я напишу подробно в главе, которая будет этому посвящена.
Теперь — пару слов о нашей группе. Поехали: Йола, Ленка, Маришка, Макс, Дим, Мишаня, Юлик, Костик и я. Вот список поехавших с краткой, порой нелицеприятной характеристикой:
Я — Татьяна, 36 лет, родилась и живу в Петербурге. Закончила журфак и немало лет проработала на славном поприще журналистики. Позднее, до последнего времени — владелица стоматологической клиники.
Дим — редактор весьма известного криминально-новостного сайта Питера.
Ленка — храбрая трусиха. При опасности кинется не раздумывая на врага, но если будет момент заминки, то предпочтет подумать, а потом уже что-то сделать. Она у нас репортер «Невского времени».
Йола (так мы называем Виолу) — финдиректор ресторана.
Юлик — криминальный репортер газеты «Деловой Петербург», метросексуал, в прошлом видеооператор Регионального ТВ в Петербурге. Понтов море, изящен, ненавидит грязь даже на улице. Не гей! Просто хороший мальчик.
Мишаня, как уже говорилось выше, — милый увалень, качок, фотокор-фрилансер ИТАР-ТАСС.
Макс — криминальный репортер из АЖУРа.
Маришка — а фиг ее знает, потом познакомимся.
Костик — «примкнувший к нам Шипилов», фотокор одной из питерских газет.
Да, еще небольшое отступление, и перейду к сути. Просто так, за свой счет, в подобную глушь мы ехать не захотели, посему преследовали несколько целей. Прежде всего — материальное обеспечение. Каждый выбивал деньги под себя в своей конторе. Кто-то получил спецзадание «по изучению криминогенной обстановки в России», кто-то — «по изучению необъяснимых происшествий». Кто-то просто должен был сделать «обзор путешествия журналистов из Ё-бурга в Петербург на своих двоих и на перекладных» — не шучу, задание так и называлось. Мишка, естественно, был отправлен фотографом. Юлик захватил с собой видеокамеру и собирался в дальнейшем просто продать смонтированный материал на один из питерских каналов. А нам с Йолкой никто заданий не давал. Потому как уже говорилось: я — бывший военный и криминальный журналист, а в последнее время у меня была нормальная, работающая стоматологическая клиника, Йола же, уйдя из журналистики, стала финансовым директором своего ресторанчика. Но, как говорится, бывших ментов, докторов и журналистов не бывает!
В общем, заняв два с копейкой купе, мы выехали в сторону Ё-бурга. Команда в сухом остатке подобралась что надо: все испытанные профи по всевозможным приключениям, да и спаяны хорошо, так как не в одном деле уже вместе побывали. Пятеро из нас в свое время регулярно мотались на всевозможные трофи-пробеги, так что, в принципе, особых проблем в пути можно было не опасаться. С психикой у нас тоже все в порядке. Оружие, хоть и пневматика, с собой. Все необходимые «лесные прибебёшки» — тоже. По поводу машин мы загодя договорились с екатеринбургскими журналистами-сталкерами, так что автомобили должны были ждать нас в Ивделе, и использовать мы их могли все то время, которое нам понадобится. Журналистская братия — сила.
…И вот теперь, вернувшись из трехмесячной экспедиции, я сижу и перебираю свои записи, сделанные на привалах у костра, в гостиницах или просто во время кратких передышек. Выбравшись из необъятных лесов, с лона сумасшедшей природы, вывернувшись из десятков ситуаций, когда мозг начинал взрываться и в голове у меня крутилась только одна фраза: «Хочешь похудеть? — спроси меня, как»… М-да, после трехмесячного отсутствия вся моя одежда оборачивалась вокруг меня вдвое.
Ну начнем, однако ж, помолясь.
Все, отступлений больше не будет. Поехали!

Урал. Все только начинается

Первым пунктом программы мы избрали печально известную гору на Среднем Урале.

Холатчахль, или Гора мертвецов

Во времена незапамятные

Через много веков, почти что от зари человеческой цивилизации, дошла до нас легенда об этой горе. На самом деле это не одна гора, их две. Холатчахль и Отортен. Холатчахль с языка манси и переводится как «гора мертвецов», а Отортен — как «не ходи туда».
Местная легенда гласит, что в стародавние времена на вершине горы Холатчахль шаманы регулярно совершали жертвоприношения в честь богини Сорни-Най. И каждый раз убивали по девять живых существ. Иногда по девять птиц, иногда по девять зайцев или девять оленей. Но никогда не приносили в жертву людей. И для самой горы, и для шаманов девятка была магическим числом. Но вот однажды в одном племени произошел раскол, и тогда собрались девять шаманов из окрестных племен и принесли на горе в жертву богине уже не девять животных, а девятерых человек. Все они были молодыми охотниками, которые хотели нового и не были согласны с обычаями старины. Как говорят старики со слов своих прадедов, а те со слов своих, в ту ночь шел безумный ливень — вода потоками лилась на камни, сверкали молнии и что-то необъяснимое выло, и рыдало, и хохотало на частоте ультразвука, наводя ужас на все живое. А утром стихия угомонилась, и на вершине горы местные жители нашли девять тел молодых охотников и девять вертикально стоящих камней.
Говорят, что человеческая жертва так понравилась богине, что всем остальным жертвам она стала предпочитать именно людей. С тех пор она и собирает свою смертельную жатву — девять человек. А гору местные манси прозвали Горой мертвецов. Прошло много лет, а то и веков с той поры, но даже в наше время те, кто знает эту историю, не ходят туда вдевятером. А местные жители вообще обходят эту гору стороной. Те же, кто не прислушивается к предостережениям, пропадают. Как группа туристов в 1959 году.

Зимой 1959 года

Десять студентов, опытных альпинистов, отправились в поход третьей, самой сложной категории. Руководителем отряда был Игорь Дятлов, в память о котором и назван теперь перевал. Ребята доехали до Серова, оттуда — до Ивделя, а от него на попутках добрались до Вижая. Затем на лыжах они собирались пройти через перевал, спуститься вдоль ручья и подняться на гору Холатчахь. В пути ребята много смеялись, шутили, раз даже угодили в милицию за то, что пели и обходили вокзал с шапкой, изображая нищих. Много беседовали с местными жителями, расспрашивая про гору и условия на перевале. Говорят, что один из них, старик манси, угостившись у студентов «огненной водой», слезно умолял их:
— Не надо ходить на перевал, не надо ходить на Гору мертвецов… Вас девять, а там умирают вдевятером. Всегда так было.
— Как же это нас девять? — храбрились ребята. — Нас десять, отец. Так что нам не страшно.
— Говорю вам, там девять из вас умрут ужасной смертью! — упрямо доказывал им старый манси.
Студенты посмеялись над стариком и не вспомнили о его предостережении даже тогда, когда их действительно стало девять — один из парней заболел и, «сойдя с дистанции», вернулся в Свердловск. А остальные — пропали. Только спустя месяц с небольшим, после продолжительных поисков обнаружили палатку дятловцев.
Удивительным и непонятным было всё. В палатке остались почти все вещи туристов: одеяла, теплые вещи, штормовки, рюкзаки, продукты. С подветренной стороны стенка палатки была разрезана, как установили эксперты, изнутри. Ниже палатки на протяжении пятисот метров на снегу обнаружились следы всех ребят. Некоторые из них явно шли без обуви. А еще через полтора километра глазам спасателей предстала ужасная картина. Возле кострища лежали раздетые до нижнего белья двое участников похода. Чуть дальше — еще пара. Все застыли в динамичных позах, как будто шли, долго сопротивляясь сильному ветру. Неподалеку обнаружили и тело руководителя похода Игоря Дятлова. Он полулежал, вцепившись в ствол тоненькой березки. Позднее, 4 мая, из-под толщи снега выкопали и остальных.
Из последующего описания судмедэкспертов было видно, что у двоих оказались переломаны ребра, еще у одного — проломлен череп. Самая странная смерть настигла одну из двух девушек: у нее отсутствовал язык. Еще трое тоже получили травмы, не совместимые с жизнью. Остальные умерли от переохлаждения. Кожа у всех имела странный фиолетово-оранжевый оттенок, а на одежде эксперты обнаружили превышение радиационного фона в разы.
То, что среди девяти опытных альпинистов, совершавших восхождение на вершину в 1079 метров, в тот вечер вдруг возникла паника, спасателям стало очевидно сразу.
Палатка, в спешке разрезанная изнутри, минимум одежды — многие из ребят лежали на снегу даже без обуви. Все девять человек погибли страшной и странной смертью.
Родителям погибших студентов не дали даже попрощаться с детьми. Их хоронили в закрытых гробах.
Следствие рассматривало несколько версий произошедшей трагедии, но ни одна из них не подходила. Если это результат схода лавины, то почему такой радиационный фон и странный цвет кожи? Если секретные военные испытания с последующей «зачисткой» свидетелей, то кто же дал бы ребятам разбежаться из палатки по всей округе? Возникла и версия, согласно которой причиной происшествия стало инфразвуковое воздействие техногенного или природного происхождения. Основной обсуждаемой, но тщательно скрываемой версией стала «заблудившаяся ракета», запущенная с Плесецкого космодрома, построенного еще в 1957 году. В качестве поражающих факторов в этом случае указывались пар€ы ракетного топлива, натриевое облако и взрывная волна, действием которой можно было объяснить физические повреждения. Именно эта версия может объяснять и наличие радиационной пыли на одежде ребят, и странный цвет кожных покровов. Но так это или нет, не известно до сих пор.
С самого начала следователи поняли, что в гибели студентов слишком уж много необычного, необъяснимого. Поэтому уголовное дело и велось как закрытое, то есть совсекретное. А помимо имеющихся загадок «группы Дятлова», имелись и другие, которые также не укладывались в привычную логику. Так, непонятно, что было делать с рапортами летчиков, которые, пролетая над этим перевалом, видели странные светящиеся шары. По рассказам одного из них, при полете над этой местностью в самолете вдруг возникла сильная тряска и на несколько минут отказали все приборы.
Но кроме официальных или полуофициальных версий была и есть еще и мистическая.
Ее сторонники и сейчас уверены, что студентов убила богиня Сорни-Най. В подтверждение они приводят такой случай: через несколько лет после гибели группы Дятлова в том же районе исчезла еще одна группа, на сей раз из Ленинграда, состоявшая… тоже из девяти человек. Местные жители говорили тогда, что студенты разбили лагерь на территории священной рощи и рубили там деревья для костра, за это богиня горы и разгневалась.
А спустя еще какое-то время там разбился вертолет с девятью членами экипажа. А потом произошли подряд три катастрофы самолетов, где в совокупности тоже погибли девять человек. Так и тянется от стародавней легенды про Гору мертвецов цепочка зловещих смертей.

Сегодня…

Наш полупустой поезд прибыл в Ивдель уже в сумерках. Разглядывать город времени не было, потому как нас уже ждали взятые напрокат у местных сталкеров машины. От Ивделя до Вижая порядка восьмидесяти километров — кошмарных километров по грейдеру с лужами и ямами. Совсем поздно вечером мы прибыли в Вижай. Еще по переписке сталкеры посоветовали нам переночевать в одном из заброшенных домов, что мы и сделали. Дом был совсем ветхим и основательно засиженным бомжами — заколоченные досками окна, толстый слой пыли, следы пребывания местных маргиналов. Мы навели сколь возможно порядок в одной из комнат, где решено было заночевать, а ребята в это время развели во дворе костер. Сварив на всю компанию еду, мы пошли питаться в дом. А потом. Ну какая же ночевка в таком доме без пугалок? Рассказывая страшилки, мы испугали всю деревню своими дикими воплями и завываниями под гитару. Ночью стремались по-черному. Йола нас еще больше заразила паникой, комментируя все слышимые вокруг дома шорохи и постукивания. А когда непонятно откуда ночью приехала машина и уставилась в наши окна ксеноновым светом фар, мы, честно говоря, уже приготовились к ночному бою. После этого спали «весело», положив оружие под головы. У каждого с собой была пневматика — не бог весть что такое, но все же спокойнее. Надо сказать, что все, кроме Йолы, — бывшие криминальные или военные журналисты, а она из «глама» — бывший руководитель пресс-службы одного из музеев. Наверное, поэтому и паниковала больше всех. В общем, за ночь мы практически не сомкнули глаз, периодически привставая, вслушиваясь и расталкивая тех, кто храпел.
А на следующий день у нас случилась первая потеря личного состава: Костик все-таки уехал. Не знаю почему, но после массы проведенных разговоров по мобильнику он сообщил, что его резко выдергивают обратно. Ну-ну… Все оставшиеся сошлись во мнении, что «срочная работа» — это супруга, которой дома стало скучно. Когда он уехал, мы, честно говоря, вздохнули с облегчением, так как нас стало не девять человек, а только восемь, и настроение поднялось на порядок.
Когда ехали в сторону перевала, тормознули, потому что на обочине увидели разбитые корыта. Кто-то сказал, что видел подобные штуки в передаче про золотодобытчиков. Переворошили все, но золота так и не нашли. Пока потрошили «золотодобытческие орудия», подъехал УАЗ с хмурыми ребятами в комуфле, которые отправились поохотиться. Как нам сказали, на беглых зэков. Узнав, что мы журналисты, подобрели и предложили устроить небольшой привал. Нас назвали детсадом в камуфляже, оборжали наши «пукалки с шариками», но все же рассказали, как спокойно добраться до перевала, и поделились водкой, чтоб помянуть тех, кто там уже пропал. На наши уверения, что у нас в багажниках такого «топлива» полно, просто махнули рукой. Еще попугали медведями и показали, с каким оружием тут надо ходить. На что «увалень» Мишаня вытащил свой арбалет и показал, как надо стрелять. В общем, все были довольны и приятно пьяны. Хорошо, что на уральских просторах ДПС посты не выставляет.
По ходу ребята рассказали нам кое-что о местных реалиях, легендах и НЛО. И самое главное — о том, что вернувшиеся из тех мест становятся либо умнее, либо еще большими дураками. Потом с грустью в глазах спросили: «Ну что, смертнички, показать вам, где брод?» А после этого уже на полном серьезе сказали, что все эти медведи, волки, холода, которыми они нас до того пугали, — полное фуфло. И бояться их нечего. А вот то, что может произойти на перевале, если там ночевать остаться, вот этого, дескать, бойтесь, ведь и правда психами можете вернуться. Мы похохмили насчет автомобильных аптечек, где имеется запас валерианки и настойки пиона, распрощались и поехали дальше.
На одной из переправ, в речке, нашли блестящие камни с золотыми прожилками. Задумались, не золото ли? Камни были как куски слюды с металлическими вкраплениями желтовато-зеленого цвета. Кто-то из ребят сказал, что, возможно, это золото или платина. Взяли по нескольку экземпляров на память с мыслью: «А вдруг?» В любом случае хороший сувенир на память. Так и ехали.
И вот в какой-то момент перед нами открылась потрясающая панорама: горы, широченные горизонты, облака почти на уровне глаз, карликовые березки и кедрики. Невероятно красивые скальные изломы торчали как огромные каменные великаны, а мшистые лишайники различных цветов и оттенков складывались в разноцветную пушистую мозаику. И — огромное количество грибов.
К полудню мы остановились у скалы памяти, где увидели мемориальную табличку:
…шапки, товарищи, снимем
перед этой гранитной скалой.
Ребята, мы вас не покинем…
…Мы теплом
своим согреем ваши души, не покинувшие
…этих гор.
1959–1989

— Добрались. — выдохнул Юлик, и мы начали вылезать из машин.
Открыли бутылку водки и помянули ребят. Потом решили осмотреться. Под одной из скал нашли закладку геокешинга. Там была пачка сахара в полиэтилене, несколько хорошо упакованных кубиков «Таллина бланка» и пачка «беломора». Забрали это и, естественно, оставили свою закладочку: спички, сухое топливо и несколько «дошираков». Все тоже тщательно упакованное в полиэтиленовые пакетики.
Потом решили помянуть ребят еще раз. Помянули. И тут нас будто торкнуло! Ведь вот стоим мы на Горе мертвецов, пьем водку, поминая погибшую девятку альпинистов. Мы приехали на трех машинах в несусветную глушь. А четверо ребят остались дома. Значит, нас — девять? Молча переглянувшись, мы начали проверять, правда это или нет. Ну да, нас — восемь человек, с восьмью пластиковыми стаканчиками водки. Восемь из тринадцати. Я, Йола, Ленка, Маришка, Макс, Дим, Мишаня и Юлик. Девятый — Костик — покинул нас в Вижае. Значит. Но среди нас — все же затесался другой девятый член команды! Крыс Феликс, которого везде возит с собой Дим! И вот, все девятером, мы — тут.
С одной стороны, крыс — не человек, рассудили мы. Но с другой — нас все же девять живых существ.
Пока решали, разворачиваться и возвращаться или же остаться, стало происходить что-то странное. Начал сгущаться туман. Он тихо подползал к кроссовкам и потихоньку, обволакивая их, поднимался все выше. Вскоре мы представляли собой забавное зрелище, которое Мишка успел несколько раз сфотографировать. Восемь получеловеков, потому что тела до пояса в молоке тумана, стоят кружочком, и ощущение, что все просто парят у скалы. Обратно возвращаться стало стремно: вдруг заплутаем в таком молочном мареве? Затем, буквально в считаные минуты, погода начала резко портиться. Начал накрапывать дождь, который вскоре превратился во что-то невообразимое, потому как подул еще и сильный ветер. Туман исчез.
Палатки мы все же решили поставить, но сидеть в них оказалось очень страшно, поэтому потихоньку все перебрались в машины. Но и в машинах через какое-то время стало не слишком комфортно — холодно, а заводить тарантайки и включать печки — очень расходно, так как бензин беречь надо. В итоге вернулись в палатки. Ночью пошел снег и усилился ветер.
Уже глубоко за полночь мы смогли забыться тревожной дремой, а потом нас разбудил вой. Это был не вой животного, а что-то запредельно тонкое, на грани слуха. Такие звуки издает охотничий свисток для собак — мы его не слышим, а они начинают волноваться так, что порой это переходит в панику. «ЭТО» — было на грани слуха, но «ЭТО» было слышно. Манси говорят, что так кричит мать гор — Золотая Баба. «Страх» — это было не то слово, которое могло отразить, что мы почувствовали. Это был ужас. Всепоглощающий, животный ужас, который напрочь отключает мозг и заставляет замереть не двигаясь.
Когда странная электрическая волна сбегает от макушки к кончикам пальцев и громко бухающее сердце нагнетает в мозг обреченность. Ты знаешь, что здесь и сейчас — смертельно опасно, но поделать ни-че-го не можешь. И это состояние «агнца на заклании», знающего, что его сейчас зарежут, вдруг взрывается твоим человеческим «НЕ-Е-ЕТ!!!». А потом, медленно-медленно, как сквозь вату, ты проталкиваешь сознание и заставляешь его работать и отдавать приказы рукам, ногам и самому себе. Мне не стыдно признаться в том, что я, как мантру, начала шептать «Отче наш». Сбиваясь, вспоминая и спотыкаясь, я читала… читала… и читала молитву до тех пор, пока этот кошмар вдруг не прекратился и.
И наступила оглушающая тишина. Гнетущая, вязкая, тяжелая, тошнотворно-желтоватая тишина — это было так же страшно, как и тот запредельный, рвущий душу вой.
И было не понятно, то ли «ЭТО» успокоилось, то ли вот сейчас как ударит со всей силы, и потом когда-нибудь появится здесь вторая доска с надписью.
Но и это кончилось.
Утром выползать из палаток было несколько не по себе. Однако, как только начало светать, мы все же потихоньку стали выбираться, напоминая друг другу, что нечисть уходит с первыми петухами. Слабое утешение, но все же.
И тут мы увидели чудо. То ли был какой-то эффект гор, то ли что, но, выбравшись на белый свет, мы. увидели женщину в золотом сиянии. Она стояла метрах в ста от нас. А через минуту ее уже не было, и над одиноко стоящим камнем поднималось солнце, и разбрасывало, и разбрызгивало свои лучи радугой по заиндевевшей за ночь траве. И как-то незаметно подкралось ощущение, что мы загостились, и надо срочно куда-то перебираться. Не уходить навсегда, нет, а просто сменить место. Быстро свернув лагерь, мы отправились дальше.
По пути пропал Феликс, Димкин крыс, которого он везде таскал с собой. Димка, старый рокер, криминальный журналист, черный следопыт и авторитетный сталкер, своего крыса обожал. Даже сшил ему черную курточку и вставил в ухо серьгу-колечко. Пропажу мы обнаружили на очередном привале, когда остановились перекусить, и любопытный крысиный нос не выглянул из специально приспособленного для него подсумка. Феликс, кстати, был не простой обычной крысой. Это был здоровый крысяк сантиметров за тридцать в длину, с абсолютно черной шерстью и весьма упитанный. Это Дим в одну из своих таинственных криминальных вылазок притащил с какого-то чердака малюсенького крысеныша с черной как ночь шерсткой. А потом малютка и вымахал.
Может, остался на перевале, переговаривались мы, может, за нас погиб? Говорят, что животные болеют и умирают, когда принимают на себя судьбу хозяина. А может, крыс просто встретил там крыску и сбежал под крысиный венец? Но хватит об этом.
Мы решили еще задержаться и изучить Отортен, да в общем-то и просто поснимать места и красоты. Рядом с машинами оставили четверку, которая тут же отправилась за стратегическим запасом грибов и ягод, а я, Дим, Ленка и Мишаня двинулись дальше. Надеялись управиться за день. К трем часам поняли, что надо возвращаться обратно, иначе придется ночевать в горах. Обидно, но все же необходимо. Наснимали кучу кадров и пошли назад. Рация уже не брала. Через четыре часа, то есть к семи вечера, на моем диктофоне появилась запись: «Бля!!! Мы потерялись. Кошмар. Если кто найдет, знайте, мы — дебилы, премся почти в темноте от Отортена до Холатчахль. Забрели черт-те куда, рация до своих недотягивает!..»
Мы брели по склонам, то поднимаясь, то спускаясь. Долина слева, хребет справа. Как в мурманских сопках. Затем поднялись наверх и просто пошли по хребту прямо. Мы даже забыли про компас — было просто тупо страшно. А был ли у нас компас? Вроде был, но на него не смотрели. В один из моментов, когда уже совсем стемнело, мы заметили, что где-то далеко в долине уходит столбом в небо непонятное свечение. Что это было, мы так и не знаем. Возможно, какая-то группа подавала сигнал своим, а возможно, военный объект, НЛО или аномальное явление. Свет был белым, но потом, при просмотре фотографий на камерах, мы увидели белый с золотыми кромками овал с пурпурно-фиолетовыми краями. Очень странно, но время фотографии в фотоаппарате «сместилось» на несколько часов.
Ночь мы провели на камнях. Впечатления от этой ночевки непередаваемы! Холодно, мокро, страшно, противно и очень себя жалко. Основным нашим позывным на всех диапазонах рации стали слова «бля» или «жопа». Но ни та, ни другая не отозвались. Еще какое-то время мы орали: «Люди-и-и-и! Народ, вы где-е-е-е?» — но все бесполезно. Нас окружали тишина, каменные исполины и непонятные световые эффекты чьего-то лазерного шоу. В какой-то момент мы остановились и попытались здраво поразмышлять над ситуацией. У нас есть в наличии ножи, пистолеты, зажигалки, вода, еда, рации — в принципе все, что надо человеку, который хочет выжить в полевых условиях. Посетовали на то, что мы, дебилы, ракетницу не взяли, а те дебилы, что в лагере остались, не додумываются из ракетницы попалить. Итак, вокруг есть кустарник, деревья, которые хреново горят, и ночь, в которой мы все равно не знаем, куда идти. «Значит, ребята, взяли себя в руки, набрали вокруг веточек и разожгли костер. — Это сказала я. — Когда разгорится, собираем ветки покрупнее, только не выходя из светового круга. Затем берем головни и с ними, чтоб вас видели, по двое идем и собираем еще дровишки. Кто-нибудь отойдет один — потеряется».
В общем, так и сделали. Собрали вокруг все что могли и стали бдеть и спать посменно.
В итоге уснули все. Когда солнце только показалось из-за хребта, мы были уже на ногах, потому что просто тупо замерзли. Мы двинулись дальше.
А теперь БИНГО!!! Через двести метров мы увидели нашу стоянку, где мирно дрыхли оставшиеся. То, что мы не заметили ночью огонь их костра, оказалось не мистикой, а просто следствием рельефа местности. А то, что они не слышали наших криков, тоже оказалось шуткой местной природы. Мы поэкспериментировали: отойдя на сто, сто пятьдесят метров, можно хоть глотку сорвать, и без толку. Но этой мстики нам за двое суток хватило выше головы. Дальше нас ждали еще более загадочный Урал, Ижевск, Нижний Новгород и прочее, и прочее, и прочее, и так — до самого Петербурга.

Сорни-Най, или «Золотая Хозяйка»

Вполне естественно, что следующим объектом нашего поиска стали легенды о Золотой Бабе, которая напугала нас ночным воем. И лучше не просто легенды, а реальные подтверждения ее существования, особенно после того глюка на перевале.
Когда мы спустились с Горы мертвецов вниз, в поселок Вижай (теперь его нет, сгорел в 2010 году за два часа — может, это тоже какая-то месть горы?), нас встретили как пришельцев с того света, и местный старожил, услышав наше краткое повествование, сообщил, что теперь мы проживем до ста лет, — дескать, Золотая Баба благословила, раз не извела нас там же. На прочность, типа, проверила.
Заночевали мы в поселке, а с утра пораньше. Нет, не поехали мы никуда, остались в селе еще на пару дней — отдохнуть, в себя прийти да стариков послушать. Понимали, что мы не первые, кто заинтересовался этой темой. Вот уже второе столетие искатели приключений, ученые и авантюристы ищут следы легендарной матери гор.
Краткая справка. Легенды о сказочных богатствах Севера стали проникать на Русь еще в XI столетии. Побывавшие в Югре, «за Камнем» (за Уральским хребтом), рассказывали про обилие в тамошних краях серебра и пушнины, о том, что там даже «тучи разряжаются не дождем или снегом, а веверицами (белками) и оленцами». И еще рассказывали о том, что в приуральских лесах люди поклоняются Золотой Бабе — фигуре Великой богини Севера, отлитой из чистого золота. Выглядит она как женщина, держащая на руках двух младенцев.
Старики присоветовали нам в императорское село заглянуть — дескать, есть там каменный лик Золотой Бабы, который желания исполняет. Только вот почему село так называется, сказать не могли. Приклеилось, говорят, в давние времена прозвище «императорское» из-за того, что туда царь приезжал. Ну и ладно, подумали мы. Найдем.
Решили оставить машины и сплавляться по реке — благо все нужное с собой, а машины заберут ребята из Ивделя. Сели на паровоз и поехали до Чусового. Уже в поезде, разговорившись с местными, пожалели, что оставили машины, потому как те рассказали нам о поселке Растес, из которого исчезли все жители: множество покинутых домиков с оставленными вещами, размытые могилы. Аномальная местность, недосягаемая для вандалов. К слову сказать, на Урале таких сел и поселков — великое множество. Вот, помню, как-то, учась еще в девятом классе, я со школьной туристической командой отправилась на байдарках по Чусовой, и тогда мы тоже наткнулись на подобную деревушку — старую, с почерневшими избами. Самое странное и неприятное было то, что на кроватях лежало истлевшее постельное белье, и было четкое ощущение, что людей подняли ночью и куда-то увезли, даже не дав собрать скарб.
И вот начали мы сплавляться по реке, периодически приставая к берегу и выспрашивая у аборигенов, где тут есть каменный лик Золотой Бабы.
Так сплавлялись, и однажды вдруг поймали себя на мысли, что уже трое суток не видели ни одного человека. Со всех сторон — скалы, лес и вода, а мы все плывем и плывем по бурной живой реке. Как-то, когда уже смеркалось, мы решили остановиться на каменном плесе и разбить лагерь. И сил грести уже не было, да и вообще хотелось отдохнуть. Вытащили плоты, принайтовали. Начали вытаскивать на берег шмотки. Наш плот был самым груженным и пристал последним. А я словно увидела берег из своего детства. Тот же плес, те же камушки, та же поляна. Мелькнула по краю сознания какая-то тревога, и растаяла. Мы причалили, и ощущение дежавю назойливо вертелось у меня в голове. Расставив палатки, мы развели на площадке между ними костер и, как обычно бывает, стали обсуждать ничего не значащие вещи. В том числе и то, что за эти сутки мы не нашли ничего, связанного с Золотой Бабой.
Ночь прошла спокойно, и утро встретило нас птичьим пением и золотистыми лучами солнца. Все разбрелись по своим утренним делам, а нам, девушкам, пришлось их закончить быстрее всех и приступить к приготовлению нехитрого завтрака туриста — каши на сгущенном молоке с добавлением ста граммов сливочного масла на котелок. Ну и в отдельной посудине, конечно, варился утренний кофе. Знакомо? Думаю, да. Дзынь-дзынь-дзынь!!! Завтрак! Вскоре все писавшие и умывавшиеся подтянулись на «стойбище», достали свои миски и с голодным восторгом начали потреблять геркулесовый кулинарный изыск. Все? Нет, не все! К тому моменту, как котелок почти опустел, мы заметили, что Ленки — репортера «Невского времени» — среди нас нет!
— Ди-им! — позвала я.
Он посмотрел на меня меланхолично. «Все еще за Феликса переживает, бедняга», — подумала я. И спросила:
— А где Ленка? Вы ж в одной палатке спали.
— А хрен ее знает. Она сказала, что пробежится, осмотрится вокруг. Да и искупается без лишних глаз.
— Дима, — вкрадчиво, многозначительно и угрожающе промурлыкала Йола. — Ты помнишь, где мы? И что мы — (непечатная фраза) — тут делаем? Ты помнишь, что вокруг нас сплошная — (непечатная фраза) — глушь с неизвестными уфологическими прибебешками? Ты вообще башкой своей думаешь или только ешь? — И посмотрела на него совсем грозно: — Где Ленка? Куда она отправилась?
— Ле-е-е-ена-а-а-а-а! А-у-у-у-у-у-у!!
Так мы орали почти час. Ни ответа, ни привета.
Мы ее все же нашли. В пятистах метрах от лагеря. Она лежала на пригорке, обнимая кочку. На шее — небольшое умывальное полотенечко, голова вывернута в сторону, а в левой руке — зубная щетка, на которой — стекшая капля зубной пасты. Она лежала такая маленькая, трогательная в своих спальных шортах и маленькой маечке. Среди тайги, в сотнях километров от людей, на какой-то идиотской кочке лежала девчонка с зубной щеткой. И материлась, потому что не могла встать. Она — попала в болото. Мы сначала не поняли, думали, что она без сознания, погибла, умерла. Потом разозлились, а потом просто начали ржать долго и самозабвенно. В итоге мы вытянули ее из трясины, подхватили на руки и отнесли в лагерь. Она материлась так, как не смог бы ни один матрос!
После омовений Ленка рассказала, что ближе к рассвету кто-то из наших ее позвал, просто коротко гаркнул: «Подъем!» Она подхватила умывальные принадлежности, пнула Димку и со словами «Я — купаться, умываться, пробежаться» вылезла наружу. А вот потом начались чудеса. Из палатки она выбралась не на нашу поляну, а в центр какого-то селения, а обернувшись, обнаружила, что палатки-то и нет. Сон, подумала Ленка и пошла осматриваться. К ней подошла женщина в полотняном платье до земли, предложила выпить травяного чая и поманила за собой. Зачем Ленка выпила этот чай, она сказать не смогла — это было как наваждение какое-то. Затем, приведя нашу подругу на какую-то полянку, женщина обернулась и спросила: «Вы ищете Сорни-Най? Через три дня найдете, только смотрите, не пожалейте». Крутанула как-то по-хитрому руками перед Ленкиным лицом и исчезла. А та больше ничего не помнит, говорит — как сознание потеряла. А очнулась уже по пояс в том болотце, где мы ее нашли, в объятиях с кочкой.
В тот же день нам повстречалось небольшое селение, где мы решили остановиться и отдохнуть. Там жили несколько глубоких стариков манси, которые перебрались с Северного Урала сюда с десяток лет назад. К вечеру, угостив местных старожилов огненной водой, мы начали аккуратные расспросы про так интересующую нас Золотую Бабу. Оказалось, что на привычном месте обитания Золотой Бабы мы практически уже побывали. Это — гора Манья-Тумп неподалеку от Холатчахль. До самого последнего времени оленеводы, перегоняющие летом свои стада по Уральскому хребту, и близко не подходили к ней. «Давно-давно гора ходи никак нельзя было. А кто ходи, тот болей долго и умирай тяжело. Старый люди говори, там пупы, камни высокий стоял, Сорни Эква, Золотой Баба. Страшно было близко гора ходи. Баба кричал сильно страшным голосом». 
А еще старики рассказали, что немного севернее стоит гора Койп. Говорят, что там целое капище Золотой Бабы было. У подножия горы — совершенно круглое озеро, такого больше нет на Северном Урале. На его берегу лежат покрытые лишайниками глыбы. И там же — четырехугольный гигантский гранитный стол, на котором до сих пор манси оставляют свои дары. Но потом ушла оттуда Золотая Баба, и теперь, говорят, спрятали ее в шаимских болотах. И появляется в местных лесах ее призрак часто. Иногда просто молчит, иногда предупреждает, а бывает, что и заморочит до смерти. Не советовали нам старики искать ее, от греха подальше. А если больше узнать хотим, то в Пермском крае о ней надо спрашивать, оттуда она пришла.
Разместившись кто в палатке, кто у местного населения в домах, мы для начала решили выспаться. А ночью Ленке стало плохо. Она металась в бреду, повторяя: «Сорни-Най, Сорни-Най». Температура зашкаливала, не помогали ни аспирин, ни парацетамол. В итоге на ногах провели ночь и мы, и несколько жителей деревни. «А чего ж девонька Золотую Бабу-то все зовет?» — вопрошали они. Мы рассказали историю, которая произошла на предыдущем привале.
— Не стоит вам больше Бабу искать, не желает она этого. А не бросите поиски, то и помереть может ваша подружка, — услышали мы.
К утру Ленка забылась тревожным сном. Днем ничего не изменилось: все та же температура, тот же бред и ни одно лекарство из наших аптечек не помогает.
После полудня Иван Митрофанович, хозяин избушки, где лежала Лена, привел ветхую старушку. Она зашла, оглядела всех нас, покачала головой и прошла к кровати. Присела рядышком и начала тихонько напевать себе что-то под нос. Это было похоже одновременно и на колыбельную, и на молитву. Иван потихоньку оттеснил всех вон из избы, показывая, что нам тут делать нечего, а уже на свежем воздухе сообщил:
— Травница это наша, ведунья Софья Никандровна. Уж ежели кто и вытащит вашу подружку из рук Золотой Бабы, так только она.

Вода живая и мертвая, а также избушка на курьих ножках

Еще трое суток мы провели в постоянной тревоге и ожидании. Бродили по лесу, слушали сказки, пытались наведаться к ведунье. Но в дом к пострадавшей Ленке никого не пускали, и, что там делала с ней старушка Софья, мы понятия не имели, хотя и было безумно интересно. Иван говорил, что девонька идет на поправку, а мы в это время думали, не пора ли вызывать спасателей, пока Лена не умерла в этой глуши. И только спокойные слова Софьи Никандровны о том, что, увези мы ее сейчас, точно никто и ничто уже не спасет — приглянулась она Сорни-Най, — остановили нас от вызова «911». И мы ждали.
На четвертый день, около пяти утра, Иван Митрофаныч собрал нас по всем палаткам и избам и поставил пред ясные очи Софьи.
— Ну вот что, мои хорошие, будет жить ваша подружка. Только вот нужна мне живая вода.
— Что нужно? — Сон у нас как рукой сняло. — Что? Живая вода? Из сказки «Принеси то, не знаю что»?..
Увидев, как вытянулись наши лица, старушка усмехнулась краешками губ, и глаза ее сразу стали молодыми-молодыми и задорными.
— Чего так вылупились? Думаете, сказки? Нет, без живой воды подружка ваша долго не протянет — ей душу после той ночи лечить надо. И так удивляюсь, как вы сюда с ней дошли и что она до вечера дотянула. А не должна бы. Видно, сильна девочка духом. В общем, Митрофаныч вас проводит к источнику, у меня-то ноги уже не те, да и долго я ходить буду, пятнадцать километров, чай, пробираться туда и столько же обратно. В общем, к ночи обернетесь. Кто пойдет — решайте сами. Да и о себе позаботьтесь. Из нижнего источника наберете мертвой воды, она ранам затягиваться помогает, а из верхнего — живой, она душу излечивает. Фляжки-то подпишите, олухи, чтоб не перепутать потом. Да что ж вы смотрите-то так? — Бабка аж руками всплеснула. — Неужто про Ивана-царевича сказок не слыхали? — Она лукаво улыбнулась и продолжила: — Я хоть и старуха, а вот что скажу вам. Сероводородные источники имеют, конечно, не очень приятный запах, но вода их заживляет раны, и это — мертвая вода. А вода источника на горе — живая. За этими-то водами то серый волк, то птица добирались далеко по седым лесам, по великим горам. Сюда они бегали, сюда — в Уральские горы. Всё! Встали, марш за водой!
Вот и удивила нас бабка. То ведунья, то про сероводород знает. Чего только в жизни не бывает!
За водой, естественно, пошли все. А Иван Митрофаныч рассказал по дороге, что бабка Софьи травницей была и внучку учила на совесть. А потом война началась, и Софья фельдшерицей четыре года по военным дорогам с госпиталем моталась, но по окончании ее не осталась в городе, а вернулась в деревню. Бабка-то померла к тому времени, так Софья и осталась тут на всю округу пользовать болящих. Местные-то к докторам не ездят — не доверяют. А теперь и из Перми приезжают к ней, и из Ё-бурга. Вот так-то вот, лекаря из лекарей я вашей подружке подсуропил.
Дошли до места часа через четыре, набрали в нижнем источнике мертвой воды. Она и правда пахла тухлыми яйцами. Поднялись на горку. Митрофаныч первым делом сам напился, потом нас напоил, сказав, что дорога обратная легче будет, а потом уж и мы наполнили фляжки. Обратно — и правда, несмотря на километраж, шлось легко. И непонятно было, то ли сила живой воды подействовала, то ли привыкли уже к таким нагрузкам, то ли оттого, что день был прохладный и пасмурный.
По пути сделали привал на полянке, которую Митрофаныч назвал заветной. Тут с седых времен избушка стоит непростая. Погребение это древнее. Говорят, что иногда, если дар оставить, то и желание может исполниться. Перекусив, мы отправились на другой край полянки. И правда: под огромной елью, в сени ее лап, оберегающих от дождя и непогоды, нашим глазам предстала избушка без дверей, с одним маленьким оконцем под крышей. Потом нашлась и дверка, она выходила на сторону ели. Так мы познакомились с избушкой на курьих ножках, на шести курьих ножках — четыре по углам и две посередине. Мы уж было хотели хором произнести известную всем с детства фразу, но Митрофаныч, обернувшись, обронил: «Так, всем молчать, пока не отойдем отсюда. Я ж и забыл, что вы дикие. Кладите в это окошко подношения, загадывайте желание, поклонитесь и — пошли дальше».
Не знаю, кто что положил в маленькое окошко, я закинула туда металлического солдатика, завалявшегося в одном из карманов куртки. Еще в Екатеринбурге мы покупали себе шоколадки, а я — яйцо с сюрпризом, внутри и оказалась эта фигурка из темнобронзового металла.
Мы уже отошли от избушки на порядочное расстояние, когда Митрофаныч сжалился:
— Ну что вы меня буравите жалостливыми взглядами? Спрашивайте уж.
Вопросы, понятное дело, посыпались градом: что? как? почему надо было молчать? И вообще, что это было?
— Могила это была, обычная могила, — ответил Иван Митрофаныч. — Только странная, потому как желания исполняет. Никто не знает чья, но мой дед ее еще помнил, и его дед помнил тоже. Не гниет, не разрушается, потому как под елью стоит, та ее лапами от всего защищает, по хвое-то ведь и капли стекают как по жиру, и снег на избушку почти не попадает. А так — обычная могилка. Тут много таких. Раньше всегда так хоронили, может, у вас на Руси отсюда и пошли «избушки на курьих ножках». Тут такое вообще в ходу. В похожих домиках припасы на зиму заготавливают в дремучем лесу — ни зверь не доберется, ни непогода не попортит. Так же раньше и капища строили — забор из острых кольев, на заборе — черепа животных, а внутри забора — домик на ножках. Ноги, как вы видели, из стволов деревьев с корневищами сделаны. А вот ваши сказочные присказки повторять нельзя, потому что душу покойника призвать можете такими словами. Ведь избушку не просто так к лесу передом, а к вам задом поставили, а чтоб душа к людям не полетела. Вышедшая наружу душа-тень очень опасна, она стремится попасть в жилище к живым, нанести им вред и способна даже «съесть» человека, то есть иссушить. Особенно опасна, если ее кто-то из живых обидит. Поэтому и подношения, и подарки, и одежду, взамен истлевшей, кладут в окошко, чтоб радовалась душа-тень подаркам. И хоть в этой избушке давно уже тела нет, и душа, может, тоже отлетела, осторожность соблюдать надо. Хотя вот дед рассказывал, что тут не просто покойника похоронили, а истукана ему вырубали, значит, ведуна или шамана какого. и в него, в истукана деревянного, душа должна была переселиться. Так-то вот. И про Бабу забудьте! Полезли желторотики во дремучую чащу — там и сгинули. — Митрофаныч аж сплюнул с досады и, сердитый, пошел вперед.
Вскоре мы уже добрались до деревни. Передали воду Софье и отправились отдыхать.
Как ни странно, но вечером к костру и шашлыкам пришла Ленка. Довольная, улыбающаяся, без признаков бреда и сумасшествия, она просто села и сказала: «Жрать хочу, как из пушки».
На следующее утро мы одарили Митрофаныча водкой из своих запасов. А Софья, когда мы спросили, чем бы отблагодарить, просто рукой махнула и посоветовала не лезть в воду, не зная броду. Ну мы покумекали и оставили ей все наши запасы конфет и шоколада. Может, это и невеликий был подарок, но старушке понравился. Так и закончилось наше знакомство с Золотой Бабой. Больше мы к этой теме не возвращались и старались даже не думать о ней, чтоб вновь не накликать какую беду.

Не барсук, не медведь...

Вот уже девять дней, как мы отплыли от поселка Чусового. Еще дней пять, и будем в Перми. Шли рекой уже долго, устали и решили срезать путь, свернув в одну из проток, кажется, где-то за Черемшанкой, чтоб напрямки дойти до Катаево. Местные сказали, что там есть протоки, и мы точно пройдем. Резвая речка несла нас до тех пор, пока не сузилась до полутора метров. Остановились, выгрузились и решили остаться на ночевку тут, а пока мы с девчонками готовим еду, ребята проведают, есть ли волок до следующей протоки. Волока не было. Мы поняли, какие мы дураки, но переть против течения обратно показалось еще большим идиотизмом. Мы рассмотрели карту и решили пройти до реки Чусовой пешком. По карте выходило не более тридцати километров. Разобрали и запаковали байдарки — слава богу, они теперь не такие тяжеловесные, как раньше. Поставили палатки и расположились на ночевку. Перед сном, как обычно, нарассказали друг другу массу страшилок, но ничего сверхъестественного за ночь не произошло. Встали, начали готовить завтрак и. обомлели: кто-то хорошо пожрал наши припасы. А что не сожрал, то разорвал. Более того, в палатке для оборудования наложил вонючую кучу. Круто! Мы стояли просто обомлевшие от такой наглости и беспардонности.
— Не понял! — Димка повернулся к Юлику, нашему криминальному репортеру из «Делового Петербурга»: — Цезарь, а ты не хочешь мне объяснить, что это такое?
Дело в том, что Юлик как раз вчера был ответственным за упаковку материального и пищевого барахла.
— Дим, ты хочешь сказать, что это моих рук дело? Хм. Зверюшка, наверное, какая-то покопалась. Хотя мы ж ничего не слышали.
— Это какая же такая зверюшка-тварюшка могла столько схомячить и столько насрать?!
— вскричал Димка. — Простите меня, пожалуйста, за невысокий слог.
М-да, зверюшка-тварюшка попалась знатная, и сожрала она почти недельный запас продуктов, а что не сожрала, тварь, то раскидала. Чехлы и байдарки были порваны во многих местах. Те, кто оставил свои рюкзаки в этой камере хранения, долго будут их штопать. Да и вещи, по большей части, тоже оказались раскиданы и разорваны.
— Так, народ, готовим хавчик из того, что есть, и начинаем ремонтировать то, что подлежит восстановлению.
Целый день мы провозились с ремкомплектами для байдарок, с нитками, иголками, зашиванием и штопаньем. Сделали небольшой перерыв на обед. Надо сказать, что многие из нас были в юности походниками, и за годы путешествий у всех выработалась правильная привычка: кто дежурный по следующему дню, тот весь паек на завтрак, обед и ужин складывает в свою палатку, чтоб не тормошить рюкзаки на складе.
В общем, на этот день едой мы были обеспечены. Уже смеркалось, когда мы заштопали всё: и джинсы, и свитера, и байдарки. Опять все сложили и решили шмотки на всякий случай закинуть на дерево, а от еды и так остались крошки. После зверюшки-тварюшки даже крупу для каши собирать не хотелось. Мало ли чем эта, хм. болеет. На ночь решили развести несколько костров и впервые выставили часовых — решили, что дежурим час через час. Несмотря на дежурство, а может быть именно ему и благодаря, ночь прошла спокойно. Проснулись рано. Вышли около девяти утра — собранные, голодные и злые.
Часа через полтора решили сделать привал и наловить хотя бы рыбы. Остановились. Кстати, протоку мы все же нашли, но такую мелкую, что байдарки собирать просто не было смысла.
Так вот, остановились и решили попробовать выловить рыбу, как у нас в Карелии зимой ловят.
Значится, делается это так: поставили две сетки на расстоянии пятнадцати метров вверх по течению и столько же вниз. Протока узкая, берега с нычкой, как под Приозерском, — то есть как норки под берегами (у нас в этих норках форель хоронится, а что тут, мы еще не знали). Так вот, сетки поставили и начали палками по берегу бить. Сначала сверху вниз по течению, до первой сетки, а потом уже и внутри сеток. Минут через двадцать сетки вытащили. Итог — таймень килограммов на десять и несколько хариусов. Таймень — это самая крупная рыба семейства лососевых. Хорошо, что тварюшка-зверюшка соль жрать не стала. Рыбу, даже самую мелкую, выпотрошили и слоями сложили. Слой соли — слой рыбы. Упаковали и дальше пошли. Тайменя засолили отдельно семужным посолом: соль и немного сахара — вкуснятина редкостная. Отошли от места метров на пятьдесят. Сгрудили рюкзаки и тихонечко двинулись обратно. Если тварюшка на наш хавчик позарилась, то, скорее всего, поплелась за нами дальше в надежде на поживу. В принципе, мы уже догадывались, что за дрянь к нам прицепилась. Та самая, которая может идти за жертвой до тех пор, пока та не упадет от усталости.
Итак, мы подобрались обратно и затаились. Ветер дул в нашу сторону, так что мы даже не боялись спугнуть тварюшку. И она пришла, или он пришел. В общем, из леса показалось мохнатое существо на кривоватых лапах, сантиметров шестьдесят в холке, а сзади болтался хвост. Если вы еще не поняли, о ком я говорю, то сообщаю: это была росомаха. Самая мерзкая, хитрая, двуличная зверюга, которая не побоится сцепиться за кусок еды даже с мишкой. И не побоится вовсе не потому, что такая сильная, а просто потому, что мозгов нет. И еще она, как скунс, выпускает что-то столь вонючее, что с ней предпочитают не связываться ни рысь, ни даже волки, если их меньше пяти. И вот эта тварь повисла у нас на хвосте. Теперь каждый из нас понимал, что спокойные деньки до людского жилья нам вряд ли светят. Эта дрянь сожрет все, что мы сможем поймать, собрать, убить. Она будет тащиться за нами до конца свой территории, а это порой 70–80 километров. Трындец, приплыли. Нет, мы понимали, что напасть она вряд ли нападет, потому как эти тварюшки все-таки нападают только на ослабевших, одиноких животных, а мы шли группой. Но жизнь эдакая «штука на лапах с когтями» попортить может изрядно. Уже подпортила. Да и вообще, если озлобится, то запросто может прыгнуть с дерева и — пиши пропало. Да-да, они еще и по деревьям лазать умеют.
— Так, народ, хоть и как фрики будем выглядеть, но, пока эта тварь за нами шагает, давайте-ка каски на головы и спасжилеты на себя. Какая-никакая, а защита, если у тварюшки ум за разум от голода замкнет. На ночь несколько долгоиграющих костров по кругу и, как прошлой ночью, дежурства. Пока до людей не дойдем.
Димка первым подал пример, и скоро мы все выглядели как бог знает кто. В разгрузках, сверху спасжилеты, рюкзаки и в касках. М-да, точно фрики!
Весь день тварь мелькала в тридцати — сорока метрах от нашей группы, то появляясь, то пропадая. А потом к ней присоединилась вторая. И вот это было уже серьезно! Макс пальнул по одной из росомах, которая рискнула приблизиться метров на десять, из ракетницы, но не попал. Жаль. К тому моменту, спустя уже пять часов, мы перестали воспринимать их как милых животных. Ну вот представьте: за вами в течение всего дня бочком скачет некое существо, которое до этого сожрало ваши запасы, о котором ходят истории как о самом опасном хищнике и которого боятся даже волки и медведи. Представили? Ну и как вам?
А уж когда мы остановились на привал, и эти зверюшки стали мелькать по краю поляны, мы поняли, что так или иначе от них надо избавляться. Понятное дело, что наши пневматические пуколки их только разозлят. Хотя-я, как размечтался Юлик, если попасть в глаз. Ну, в общем, понятно, что это был не вариант.
Арбалет? Но это тоже должно быть точное попадание. Яд? Какой? У нас с собой только таблетки для обеззараживания воды.
После обсуждения ситуации стало просто страшно ложиться спать. Как ночевать, когда рядом — эти твари? Загрызут и костей не оставят. Так, на всякий случай, для эрудиции: эти жЫвотные сжимают зубки с такой же силой, как если на вас надавят девятьсот килограммов веса. Представьте теперь, как почувствует себя ваша нога, если ее сжать с такой силой. Представили? А теперь поняли, как ночевать, зная, что такая тварюшка поблизости ждет и уже прокручивает в своем скудном умишке сцены, как она вас схомячит?
— О, придумал, — возбужденно вскочил вдруг Юлик. — Я придумал, что надо сделать! — Он аж заметался по полянке.
В общем, к ночи мы готовились по-взрослому. Развели несколько долгоиграющих костров вокруг лагеря из трухлявых бревен. Протянули по кругу сигнальную веревку с колокольчиками. Каждый держал рядышком свое оружие — кто арбалет, кто пневматику.
А за пределами охранного круга положили килограмма два рыбы мелко накрошенной. А теперь — БИНГО, которое придумал Юлик! Мы распили для сугрева и храбрости, бутылку водки, а что не выпили, то перелили во фляжку. А бутылку разбили и при помощи камней мелко-мелко накрошили стекло. Смешали с перемолотой в фарш рыбой и оставили это угощение нашим тварюшкам. Пока мы готовили лагерь к обороне, Юлик подстрелил четырех каких-то весьма упитанных птичек. Кто это был, мы так и не разобрались, но зато вкусно поели, а потом внутренности и кости также смешали с толченым стеклом и положили на другой стороне поляны.
Дежурили опять час через час. Ночью ухал филин и наводил страх. Пару раз слышалось ворчание и чавканье. Да, забыла сказать: все шмотки мы опять отправили в кроны близстоящих деревьев.
Утром нас разбудил не будильник и не дежурный, а. громкий детский плач. Точнее, два. Казалось, мы попали в приемное отделение больницы Раухфуса, куда привозят по скорой болезных детишек. Плач не утихал.
Глюк, подумали мы! Призраки, уфологические штуки, летающая тарелка, водка, купленная в Ё-бурге, бредячка туриста, местный леший. Все! Фантазия иссякла.
Собрались, подожгли ветки. Пошли на плач. Тварюшка лежала на земле и плакала. Плакала жалостливо, на грани стона. Ей было так плохо и больно, что нам стало стыдно за то, что мы сделали. С другой стороны поляны была та же история — со второй зверюшкой.
Димка выставил перед собой арбалет и, держа в другой руке нож, подошел поближе. Зверь продолжал плакать. Эти глаза ни я, ни кто другой из нашей команды не забудем никогда. На нас смотрел обиженный ребенок. Смотрел и плакал.
И вот, когда Дим нагнулся, чтоб закончить его мучения, зверь взметнулся, как пружина. Бросился с рыком, с ненавистью, с последним желанием убить.
Отпрянуть Димка не успел. Эта тварь рванулась и, пропахав по всей Димкиной груди когтями, замертво свалилась на дерн. А сверху свалился Дим. Спас-жилет, и разгрузка, и футболка были разорваны в клочья, тело пропорото непонятно насколько. Крови — немерено. Финиш!
— Дима, Димочка, скажи что-нибудь!
— Эй, Дим, ты как?
— Дим, помоги, я тебя ровненько положу. Бля, да что вы стоите, помогите мне! — сорвался Мишка.
— Миш, стоп! — гаркнула я. — Подожди. Не трогайте его. Смотрите, чтоб вообще не шевелился!!
Я метнулась к своему рюкзаку и достала то, что помнила еще из своей юности. Итак, скальпель, зажим (на всякий случай), корнцанги — две штуки, викрил. Причем викрил «копейка» (для тех, кто в танке: викрил № 1, иначе «копейка», применяется при операциях на слизистой рта, то есть это весьма тонкий шовный материал. Но другого у меня просто не было), спирт, спички, стерильные марлики. Простыню из палатки пропитала водкой и разложила на земле.
— Начали, — говорю. — Юлик, Мишка, сейчас осторожно снимаем Дима с тварюшки и перекладываем на простыню. — Я осмотрелась, вспоминая, что надо еще. — Ленка, Марин, вы к котелкам, греть воду. Быстро! И потом несем всё сюда. Йолка, так, ты лезь в мой рюкзак, достань, плиз, из аптечки таблетки пенициллина и стрептоцида и — тоже сюда.
Еще — ксефокам. И еще противорадиационную аптечку — это такая оранжевая коробочка размером с портсигар. Там срок годности закончился, но противошоковое все равно должно подействовать. Так, теперь ты, Мишка, Дима под плечи берешь. — Мальчишки осторожно начали приподнимать Дима. — Юлик, ты под попу — и аккуратненько на простыню, а я посмотрю, что можно сделать.
Диму повезло! И «повезло» — еще мягко сказано, потому что эта тварь пропорола кожу, жир и лишь чуть-чуть задела грудные мышцы.
Когда я затампонировала рану и увидела это, мне захотелось просто рухнуть от облегчения, потому что, по большому счету, это означало, что Димка будет жить! Нет, не так я объясняю. Просто вдруг, когда я увидела под мешаниной тряпок и крови, что все не так уж и страшно, — сразу навалилась усталость.
Малодушие, страх, неуверенность? Да!
Потом были промывки раны, заливки, снова промывки. Затем — промывки на всякий пожарный, шитье и опять промывки, и присыпки, и бинтование-пеленание. Но я не была уверена в себе. Я делала это первый раз в жизни и руководствовалась только бабушкиными рассказами о военном госпитале и лекциями в мединституте. Если честно, я просто не знала, что делать, и вспоминала анатомический атлас, чтоб только не навредить. И понимала: то, что эта лесная тварь не выпустила Димке кишки, — это огромная удача, потому что иначе в этих условиях мы точно не могли бы его спасти. И дотащить до больницы тоже не смогли бы. Наконец я сшила края раны, присыпала бетадином и положила сверху марлю, закрепив пластырем.
Наутро Димка еще не очнулся, но уже не был и белым, как ночью. Меня разбудили к полудню, когда у него поднялась температура. С одной стороны, это хорошо — организм борется, но с другой — это может означать, что побеждает инфекция. Шов светлый, с минимальным покраснением вокруг ниток — все в порядке. Однако к двум часам температура еще больше повысилась и не думала падать, а края шва угрожающе наливались малиново-красным цветом. По очереди всю ночь мы меняли Димке повязки и как могли сбивали температуру, но утро не принесло облегчения. Жар, бред и воспаленная кожа вокруг ран.
И тут Юлик предложил опробовать бабы Софьи средство:
— А давайте его мертвой водой польем! Хуже точно не будет. По-любому, если Диму станет хуже, мы его до людей не донесем живым. А так ну хоть испробуем последнее средство. Мы ж двадцать кэмэ по этому бурелому не пройдем за день, а потом, ежели что, поздно будет. Да и нет в том селе нормальных реанимационных палат.
Мы собрались над Димкой. Он спал или был «во вневременье». Дыхание сиплое, губы потрескались.
— Давай, Юлик, лей! — сказала Йола.
— Стойте, — тормознула я, — давайте хоть спирта добавим для обеззараживания, и не просто лить будем, а аккуратно марлевую салфетку положим.
Юлик щедрой рукой плеснул на салфетку бабкину воду, смешанную со спиртом. Я аккуратно положила сверху шва импровизированную повязку, и мы стали ждать. Сели и вперились взглядами в Димкину грудь. Ничего не происходило. Пялились-пялились, да как-то и сморило всех. А потом нас разбудил птичий гомон, холод, ветер и крепкий мат.
— Бла-бла-бла! А больше никому, бла-бла-бла, в голову не пришло, бла-бла-бла, меня тут спать уложить, бла-бла-бла-бла-бла, и вообще, куда дели мой нож?!
Этот придурок даже не подумал, что его спасли. Его беспокоило, где его ножик-олень!
Впрочем, когда Диму рассказали, что и как, он проникся, осмотрел свой шрам на брюхе и, выдав оборотистый матерок, вызвался каждый вечер расставлять палатки и готовить ужин. От последнего мы отказались. Примерно за неделю Димкина рана затянулась полностью и ни разу не покраснела и не загноилась. Чудо! А уж для леса — чудо вдвойне.

Плывем дальше

Мы вошли в реку Сылва и приближались к Перми, где планировали сделать небольшую остановку и плыть к следующим темным загадкам.
Уже на подходе к Перми у Ленки зазвонил мобильник. Коротко поговорив с кем-то, она повернулась к нам с загадочным видом:
— А кто к нам прилетает завтра и присоединяется к нашей команде? — И скосила на меня глаза.
Хм, действительно, кто может прилететь в Пермь и для чего? Порекомендовав Ленке не дурить и колоться по-быстрому, а не то отравлю ужином, я все же просчитывала варианты. Ирвин не может, точно. Он сейчас на море ныряет, и не один, так что отпадает. Рыжий на Алтае что-то там с курганами и монахами мудрит. Хм, а может, кстати, и Рыжий. Вот это было бы здорово.
— Лен, Рыжий, что ль, решился присоединиться?
— Бли-и-н! — Ленка даже расстроилась. — Тань, с тобой совсем неинтересно, откуда ты знаешь? Он звонил тебе?
Да нет, Рыжий мне не звонил, естественно, но, зная его неугомонную натуру и памятуя, как он расстроился, что не может поехать с нами, вывод я сделала без труда. Хотя я могла и ошибаться. Рыжий, он же Никита, он же Кит, он же журналист одной из «репедач» про всякие интересные места на планете. Кстати, те, кто любит смотреть истории про разные города и веси, регулярно наблюдают за его перемещениями по странам. И вместе с ним знакомятся с обычаями, кухней и культурой всевозможных народов. В Питере Кит бывает крайне редко, и чаще мы пересекаемся с ним только в Интернете.
Ну что ж, тогда ждем Рыжего. Еще два дня в Перми, а это значит — пора искать отель, мотель, частный сектор или гестхаус. Но для начала — интернет-кафе, там и найдем что-нибудь. Потратив полчаса, мы нашли «трешку» на улице Большевистской за две штуки рублей в сутки. Созвонились с агентом и отправились заселяться. Вначале наш вид несколько смутил и агентшу, и хозяйку квартиры, но после того, как мы представились питерскими журналистами, все подозрения были сняты. Оплатив трое суток, мы остались предоставленными сами себе. Первое, что произошло после ухода посторонних, — это борьба за ванну.
Пока первая партия мылась, вторая помчалась в местные магазинчики за продуктами, чтоб хоть раз за весь поход поесть нормальной домашней еды. Естественно, обязанность повара возложили на меня, так как готовлю я не хуже, чем в рестике, а то порой и лучше. Это не хвастовство, просто так получилось, что для меня еда — это своеобразный культ.
Пища должна быть красивой, вкусной и периодически необычной. В общем, недалеко от арендуемой квартиры, на улице Пушкина, оказался вполне миленький гипермаркет, где мы затарились продуктами, вином, заодно прикупили в дальнейшую дорогу специй, которые уже почти закончились, и. о да!!! ШОКОЛАД. Перед отъездом было решено еще раз заглянуть в этот продуктовый рай. Конечно, по сравнению с Питером и Москвой выбор здесь меньше, но мяско и овощи есть. И порой весьма неплохие. Вспомнив, что на кухне мы видели сковороду-вок, решили сделать садж — так называется древнее азербайджанское блюдо. В городской квартире его также можно приготовить, и он будет таким же восхитительным. Садж — это вкусно, сытно, питательно и как раз то, чем в походе себя побаловать трудно по причине того, что нет в постоянном доступе ни баклажанов, ни помидоров, ни перцев.
Отвлекусь немного от темы непознанного, потому что ну очень хочется рассказать про это поистине божественное блюдо, которое можно сделать и дома, и на пикнике. К слову сказать, на дальнейшее путешествие мы все же набрали овощей и мяса, как раз для того, чтоб сделать этот же кулинарный изыск на стоянке.
Прежде всего, садж гениален в своей простоте. Он и появился-то из-за вечной у кочевников нехватки времени. А уж в наше время, тем более со всеми условиями, приготовить его — лишь дело техники.
Итак, режем овощи дольками, мясо кубиками по 4–5 см. В сковороду бросаем курдючное сало, если его нет, то просто наливаем масло. Затем кидаем на раскаленную поверхность кусочки мяса и жарим 7—10 минут. Добавляем лук, нарезанный кольцами, щепотку шафрана, соль, черный перец, щепотку черной зиры. И жарим до готовности еще 5 минут. На отдельной сковороде надо обжарить овощи (дома, в Питере, я делаю это на каменном гриле). Сначала выложите баклажаны, затем перец и потом уже — помидоры. Все овощи я режу кольцами. Когда баклажанчики достигнут полуготовности, через 5–7 минут, посолите и поперчите. В классическом рецепте зиры нет, но мне она нравится. Выкладываем овощи и мясо в казан и, убавив огонь, тушим все это великолепие еще 3 минуты. Через некоторое время пробуем. Если не хватает соли или остроты, то досаливаем и перчим. Все, домашний садж готов! Те, кто захочет предать меня остракизму за этот, с их точки зрения, неправильный рецепт, вспомните, что такое садж. Для тех, кто не знает, объясню: садж — это большая, выпуклая металлическая сковорода, древнейшая в Азербайджане кухонная утварь. Снаружи на ней выпекают лепешки, а внутри готовят различные кушанья. Садж — это и сковорода, и название блюда. С ним связано целое направление азербайджанской кулинарии.
А вот настоящая классика саджа. Растопите в сковороде-садже курдюк, разделив его на две части. Порежьте небольшими кусочками мясо, посолите, поперчите, положите в курдючный жир. Когда мясо будет готово, отодвиньте его на край саджа и жарьте один за другим остальные ингредиенты: тонко нарезанные айву, грушу и яблоко, посоленный баклажан и перец целиком, отодвигая их к краю по мере готовности. Помидоры не режут, кладут их в центр, где они смешиваются с курдюком, образуя соус.
Покушали мы знатно, разморило даже немного, но решили не терять времени даром и связаться с местными диггерами, которые откопали здесь в Перми капище Чернобога. Да не просто абы где откопали, а под Кафедральным собором. Пока наши связывались через ё-бургских сталкеров с местными, а те, в свою очередь, с тройкой диггеров, мы с Йолкой решили пройтись по Перми — погулять, так сказать. Ну куда могут пойти гулять молодые женщины с подобными увлечениями? Правильно, на местное кладбище, и желательно на самое старое. Оттеснив от компа Юлика, мы выяснили месторасположение погоста и отправились на променад.

Егошихинское кладбище: могила проклятой дочери и история влюбленных

Как на всяком уважающем себя кладбище, здесь тоже оказался местный старожил — то ли сторож, то ли просто приблудившийся и зарабатывающий свою копейку местный экскурсовод.
Войдя на кладбище, мы перво-наперво сфотографировали карту. Это действие мы называем «загрузить навигатор». Фоткаешь — и потом на цифре смотришь, где находишься и куда идти. Мы достаточно долго бродили по узеньким тропкам, всматриваясь в надмогильные надписи, стихи и изречения. По большей части все эти надписи были схожи между собой. Мода, что ли, такая была. однообразная, хоть и в стихах.
Вскоре послышался и голос:
— Девушки, вы что-то ищете? Может быть, вам помочь?..
Нет, все-таки в каждом городе, на каждом кладбище есть свой доморощенный экскурсовод!
— Я тут все могилы почти наизусть знаю, — продолжал неизвестно откуда взявшийся гид. — Вы же не местные, так я много чего интересного могу вам рассказать. И всего за сто рублей. Меня Алексей зовут.
Особо не чинясь, мы отдали доброхоту сотню и пошли за ним по аллейкам, слушая рассказы о тех или иных усопших пермяках.
— Вот это, — разливался соловьем Алексей, — могила Тупициных. В майских записях 1918 года великого князя Михаила Александровича говорится, что он собирался из «Королевских апартаментов» переехать к ним в дом. Предполагали, что переезд задумывался с целью побега. Да не успел князь. Заарестовали, а потом расстреляли.
Мы подошли к Успенской церкви.
— А вот это. — Он обратил наше внимание на крышку канализационного люка неподалеку от стены. — «Могила проклятой дочери».
Действительно, здесь, вросшее в землю, находилось странное надгробие. И правда похожее на чугунную крышку канализационного люка. На крышке читались слова: «Пермского исправника Девеллия дочь Таисия от роду 6 лет 11 месяцев скончалась в январе 1807 года». По ободу крышки — змея, кусающая себя за хвост, а в змеином чугунном кольце — немигающий взор черепа, маска смерти. Круглые, отверстиями насквозь глаза, треугольный нос и раззявившийся параллелограммом злой рот. Бррр, кто ж так девочку-то любил, что такое страшилище в виде надгробной плиты придумал?
Оказалось, родственнички ейные настолько «обожали» Таисию, что посмертно придумали ей такой памятник.
— Раньше, — продолжал вещать Алексей, — могилка-то вообще на дороге была, чтоб по ней люди ходили и память девчушки топтали. Однако богобоязненные пермяки предпочитали обходить могилку девочки стороной, именно поэтому ни изображение, ни надписи на ней до сих пор не стерты. Это только теперь оградку поставили. А вообще интересная история произошла, рассказать?
Еще бы мы отказались — конечно, рассказать!
В 1800 году родилась у пермского исправника Александра Ивановича Девеллия дочь. Кто-то говорит, что мать ее, тоже Таисия, померла родами, кто-то, что прожила она до 1835 года и умерла в 55 лет. Неизвестно это, да и сама история непонятная, темная. По одной из версий, девочка вообще была внебрачной дочерью исправника. После смерти матери ее приняли в семью отца. Но мачеха люто возненавидела Таисию и после ее смерти прокляла. Проклятие звучало так: «Пусть же змея подавится своим грехом». Поэтому и заказала такое страшное надгробие. Девочку похоронили за церковной оградой, прямо на дороге, ведущей к кладбищу. Чтобы пришедшие помянуть близких топтали ее ногами. А неприкаянная душа девочки, по легенде, с тех пор плачет по ночам.
— Какая грустная история. Но такая же и непонятная. Как же отец позволил так свою дочку похоронить? — тихо спросила Йола.
Алексей только пожал плечами:
— Ну мало ли что бывает. Вот второй вариант легенды говорит, что любимая жена исправника умерла во время родов. Девочка получила имя матери. Но она постоянно напоминала исправнику о смерти жены, и за это он невзлюбил кроху. А, до кучи, и дочка оказалась не его! Мужчина простил супруге измену, но не смог принять незаконнорожденную дочь. Поэтому после смерти Таи от инфлюэнцы ее могила оказалась за оградой церкви. Ладно, девушки, пора мне, — неожиданно сказал наш гид, развернулся и пошел куда-то вглубь кладбища.
— Эй, ты куда? А дальше экскурсию!!!?
— Не, мне пора уже, да и нет ничего интересного дальше.
— М-да-а, Йол, надо бы порыться в Интернете, поискать что-нибудь еще про эту могилу, а то как-то все расплывчато, непонятно. Ну что, дальше пойдем?
— Танюш, погоди, я плиту сфоткаю и пойдем, ок?
— Вспышку включи, а то сумерки уже. — Я вытащила сигареты.
Мы сфотографировали страшную могилу и повернулись уж было, чтобы идти дальше, как вдруг в конце одной из аллей показался монах. Он медленно шел в нашу сторону. Мы, посовещавшись, решили окликнуть его: вдруг сможет пролить свет на истинную легенду проклятой дочери.
— Постойте, святой отец, подождите, пожалуйста, — приблизились мы к монаху. Его лицо практически полностью скрывал капюшон, но и под ним было видно, что молодой монашек явно нездоров — бледный, с ввалившимися щеками. Вот что посты с людьми делают.
— Вы хотели узнать о проклятой могиле? — Его голос шелестел тихо-тихо. — Вам же уже все рассказали. Я и сам не без греха, но могу проводить вас к не менее интересному месту.
— Монашек развернулся и пошел туда, откуда только что пришел.
— Йол, может, не пойдем? Ну его, стремный он какой-то, да и вечереет, как бы не нарваться на каких-нибудь местных ролевиков, играющих на кладбище в привидения монахов.
— Да ладно, пошли, светло еще, да и интересно.
Мы шли по узкой аллее среди серых уже теней от могильных плит, и время как будто растворилось. Внезапно показался просвет. И послышался тихий шепот монашка:
— Пришли почти уже. Смотрите.
Мы вышли на освещенную последними лучами закатного солнца поляну. На ней стоял всего один памятник из белого мрамора. Время его не пощадило, и мрамор, во многих местах со сколами, уже успел посереть. Изображена была скульптурная композиция: молодой мужчина протягивает руку к младенцу, лежащему на коленях у женщины, атас искаженным лицом не дает ему прикоснуться.
— Странное надгробие, не находишь? А что там написано? Давай поближе подойдем.
Мы сделали несколько шагов и начали разбирать практически стершуюся надпись.
Внезапно камень как будто растворил в себе все написанные строки, и что-то стало происходить со зрением и слухом. Как бы издалека начали пробиваться в сознание странные голоса. Словно в мареве, проступила какая-то комната. Голоса зазвучали отчетливее:
— Анастасия, Настенька, золото мое, сжалься! Ведь люблю тебя! — На коленях перед девушкой стоял красивый, одетый по последней моде конца девятнадцатого века молодой человек.
— Нет, Алекс, не могу, и не проси. Грешно это. Все, иди уже, сейчас Алена придет меня укладывать, а заметит тебя, так все тетушке расскажет — не миновать мне тогда беды. Иди, любимый, до завтра.
— Да что ж грешно, Настенька? В Европе таких как мы кузенами зовут, и жениться им можно. Мы ж не родные брат и сестра. Я же уезжаю завтра. Уезжаю надолго, почти на год. Ты хоть придешь в охотничий домик просто попрощаться?
— Приду. Всё, иди, буду там.
— В полночь! — пылко воскликнул юноша и вылез в окно.
А через пару минут дверь в спальню отворилась и вошла хозяйка поместья.
— Настенька, душа моя, ты не легла еще?
— Нет, тетушка, — склонила девушка голову. — Алену жду, чтоб раздеться помогла.
— Ну, спокойных, светлых снов тебе, моя хорошая, а Аленку я сейчас кликну.
Настенька была племянницей Марии Александровны Кропотовой, дочерью двоюродного брата ее мужа, Андрея Александровича Усольского, и Ольги Сергеевны Ростопчиной.
Обе семьи каждое лето проводили в своих имениях близ Перми, находившихся неподалеку друг от друга, всего в двух верстах. И Мария Александровна, и муж ее Георгий Романович часто проводили время в Усолье, как прозвал свое имение Андрей.
В один год в обоих семействах родились дети. У Кропотовых сын Александр, а у Усольских дочь Анастасия. Когда Настеньке исполнился год, семью Усольских постигло несчастье. Андрея Александровича арестовали и обвинили в заговоре против царя. Полгода не было никаких вестей, а потом стало известно, что его сослали в Сибирь, где он и сгинул. Поиски и письма ни к чему не привели, а через два года пришли бумаги, в которых говорилось, что Андрей Александрович Усольский убит при попытке побега из Соликамской тюрьмы. У матери Анастасии случился удар, и хоть по истечении некоторого времени она оправилась физически, но не смогла душевно. Она, как тень, ходила в ночной сорочке по комнатам поместья и, забыв, что у нее есть дочь, тусклыми глазами смотрела в никуда. Мария Александровна и Георгий Романович решили забрать ее и Настеньку к себе. Однако, несмотря ни на перемену места, ни на попытки разговоров с ней, ни на приглашенных докторов, Ольга не выходила из своего тяжкого состояния и в конце концов, перестав узнавать окружающих и даже свою маленькую дочку, тихо угасла и умерла во сне.
И вот с трех лет Кропотовы заменили Настеньке и отца, и мать. О смерти родителей Насти особо не распространялись, но и не отказывали в рассказах о том, каким особенным человеком был Настин отец и какой редкой красавицей — мать. О родстве тоже старались не говорить, так как в этом деле была замешана политика.
С детства Анастасию и Александра воспитывали в дружбе, а когда дети подросли, то им пришлось разъехаться по школам и пансионам. Однако каждое лето они встречались и все более и более открывали в себе то, что им вдвоем — лучше всего на свете. Сначала это были смутные движения первой влюбленности, а потом пришло и более серьезное чувство, называемое любовью.
Справили пятнадцатилетие детей, и тут Мария Александровна стала подмечать неладное. Уж слишком пылкие взгляды бросал ее сын на свою двоюродную сестру, а та, в свою очередь, смущалась и краснела.
Материнское сердце чуткое, а зародившиеся подозрения укрепил подслушанный под дверью спальни разговор молодых людей накануне отъезда Александра.
Мария Александровна решила сама пойти в охотничий домик и поговорить с сыном, и напомнить хорошенько, что Анастасия — все-таки его сестра.
Теплая летняя ночь вступила в свои права, когда Мария Александровна быстрым шагом направилась к опушке охотничьего домика, наказав горничной Алене всячески задерживать Настеньку, не оставляя без присмотра до ее возвращения.
Едва Мария Александровна подошла к поляне, как ее почти сбил с ног вихрь в лице ее сына. Надо сказать, что статью они с Настенькой были весьма похожи — обе тоненькие, белокурые, какие-то воздушные. Не дав — как он считал, любимой — промолвить ни слова, молодой человек осыпал ее поцелуями, да так, что Мария Александровна на миг забыла, кто с ней. Этого мига хватило для того, чтоб произошло непоправимое. Вихрь закружил обоих, а когда она пришла в себя, то вскочила в ужасе от содеянного и с пылающими щеками убежала в усадьбу.
За всем этим из ближайших кустов и пришлось наблюдать Настеньке. Но если своего возлюбленного она разглядела, то девушку, с которой он ринулся в омут любви, разглядеть помешали хлынувшие из глаз слезы. Что же это?! Он — предал ее, растоптал, как использованный носовой платок! А она, она решила прийти чуть раньше, еле отвязавшись от Алены. Что заставило ее замереть и не выходить из тени кустарника — стыд или боязнь? Так или иначе, она просидела там, пока не утихла любовная буря и неизвестная девушка, закрыв лицо руками, не убежала в сторону усадьбы. Кто это был, Настенька так и не поняла.
Счастливый юноша уехал рано утром, написав любимой письмо. Он писал, что отправился в город, чтобы договориться со священником о венчании, и вернется меньше чем через неделю. Он просил, чтоб любимая не скучала, что скоро они будут вместе навсегда и никто не сможет их разлучить. Он не знал, что письмо было перехвачено его бдительной матушкой.
Известие о том, что Александр покинул усадьбу, для Настеньки стало самым настоящим ударом. Весь день она ходила сама не своя, невпопад отвечая на вопросы, а то и просто не замечая их. К вечеру она с лихорадочным румянцем на щеках попыталась было поговорить с тетушкой, но та отчего-то сказала, что, мол, потом, милая, все — потом, и ушла к себе. Ночью у Настеньки началась горячка, и вызванный под утро врач сказал, что это мозговой удар. Мария Александровна не отходила от кровати племянницы. Насте же, когда она придет в себя, решила рассказать, как та, в бреду, сказала, что они с
Александром были вместе. Ей уже было все равно, что эти юные создания — брат и сестра, главное, чтобы Настенька выжила. Третьи сутки уже девушка находилась в беспамятстве, а потом наступил кризис, о котором предупреждал врач. И теперь либо она выживет, либо нет. На следующий день в состоянии девушки все было без изменений, она металась в бреду и постоянно звала Сашу, и спрашивала, на кого он ее променял и за что, и зачем тогда звал к охотничьему домику. Как тяжело было слышать это матери Александра, одному Богу известно, но она держалась и только меняла компрессы на лбу Настеньки.
И вот ближе к вечеру у парадного подъезда послышался звук копыт, и молодой веселый голос закричал:
— Матушка, Настенька, я вернулся.
Мария Александровна, взглянув на племянницу и увидев, что та по-прежнему в бессознательном состоянии, тихонько вышла из комнаты, чтобы встретить сына.
Она вышла на крыльцо, спустилась вниз и оказалась в объятиях Саши, который радостно закричал:
— Матушка, я женюсь, и священника уже нашел. Я женюсь на Настеньке. Я женю-ю-ю-юсь! И никто мне не помеха!
При этих словах он закружил Марию Александровну.
И вдруг все находившиеся на улице услышали вскрик, от которого кровь застыла в жилах. На подъездной дорожке лежало изломанное тело в белой кружевной рубашке. Это была Настенька. Она очнулась и услышала «Я женюсь», собрала силы и, подойдя к окну, увидела, как ее Саша кружит какую-то женщину и, смеясь, восклицает: «Я женюсь, и никто мне не помеха!»
Похороны были тихими и очень грустными. Александр уехал в Петербург и много лет не показывался в пермском имении. Приехал, лишь когда пришло письмо, что матушка очень плоха и скоро, наверное, отойдет.
Прошло шестнадцать лет, и он вернулся туда, где все до сих пор причиняло ему боль.
Он успел застать мать еще живой, а потом опять были похороны. А затем надо было разбираться с делами, бумагами, жалобщиками. В итоге он застрял на месяц. Спустя пару недель после похорон он, выходя из кабинета, столкнулся с молодой девушкой. И остановился как громом пораженный: это была она, его Настенька!
В тот же день он позвал Алену, старую Настенькину горничную, и стал допытываться, что это за девушка.
— Сирота это, — был ответ. — Мария Александровна, царство ей небесное, пригрела младенчика подкинутого, вот и выросла краса всем на загляденье. А когда уж матушка ваша слабеть начала, так Настенька, так девочку назвали, все хозяйство на себя взяла, умница.
Медленно и болезненно налаживался быт осиротевшей без Марии Александровны усадьбы. Александру и больно было тут оставаться, и уехать не мог от странной сироты Настеньки, уж очень напоминала она ему о той Анастасии — первой, так и не утихнувшей любви.
Спустя полгода они поженились. Анастасия Андреевна и Александр Георгиевич Кропотовы стали венчанными мужем и женой. На свадьбе гуляли все соседи и приехавшие друзья Александра Георгиевича. Наконец-то в имение Кропотовых вновь пришло счастье.
Александр перевелся из Петербурга в Пермь, а через положенное время его обожаемая жена вошла в тягость. Однажды, сидя в кабинете и разбирая бумаги, он наткнулся на матушкин ларец, который так и не удосужился просмотреть после ее смерти. Там было несколько счетов и письмо на его имя. Он начал читать. Не сразу дошел до него смысл слов, написанных рукой матушки. Вновь и вновь, все сильнее холодея от ужаса, он перечитывал бумаги. Настенька, которой не спалось, переполненная счастьем, тихонько вошла в кабинет, намереваясь на цыпочках добраться до кресла и из-за спинки закрыть любимому глаза ладошками. Необычная его поза насторожила ее. Она неслышно приблизилась и прочитала лежащий на коленях у мужа документ. Строчки казались огненными. Сама того не ведая, она стала женой своего отца, который, не зная о том, совершил грех кровосмешения со своей матерью.
Александр поднял полный муки взгляд на жену — любимую, желанную, на ту, которая носила под сердцем его ребенка. Или — внука? Она стояла перед ним, и ее била дрожь.
Наконец Анастасия произнесла срывающимся голосом:
— Ты можешь бросить эти бумаги в огонь? Мы с тобой оставим это место. Мне все равно, отец ты мне или муж. Я люблю тебя. Ты — мой единственный, мой навеки.
Александр молча поднялся с кресла, как в трансе достал из сейфа и поставил на стол ящик с пистолетами:
— Мы с тобой не сможем жить. Кто-то неведомый, быть может, Бог, решил за нас наши судьбы. Он всегда оставляет выбор, тропку к спасению, но я свою и твою перешагнул, когда не выполнил волю матушки, не разобрал и не прочитал эти бумаги сразу. Теперь ничего не изменить. Я замкнул кольцо греха. Если ты любишь, ты поймешь меня. И примешь мое решение.
Несколько минут в комнате было слышно только тягучее тиканье старинных часов.
— Я принимаю все, что ты сделаешь, — тихо сказала, наконец, молодая женщина.
Выстрел прозвучал негромко и резко. Настенька с маленькой раной напротив сердца медленно опустилась на ковер. Второй пистолет Александр разрядил себе в висок.
Их похоронили в одной могиле, а на памятнике через несколько лет появилась не очень ровно, но тщательно выбитая надпись: «Здесь покоятся муж и жена, брат и сестра, отец и дочь, а всего двое».
— Отвечай, что ты сделал с нашими девчонками? Куда они пошли? Ты что им понарассказывал, придурок?
— Да я что, я просто про могилу проклятой дочки рассказал, а потом ушел. Откуда я знаю, куда они делись. Может, их монах к украденной могиле потащил.
— Куда? К украденной могиле? Какой монах? Идиот! А ну, прыщ местного электората, ур-род! Быстро соображай, где это.
Слова пробивались в сознание как сквозь вату. Кто это, почему так все тревожно и зыбко?.. «Макс, смотри, они здесь! Таня, Йола, что с вами, очнитесь — бум-бум-бум — Та-а-а-а-а-ю-ю-ю-ю-ю-юша-а-а-а!» — Колос мерзко тягуче, как зудение комара, занозой поворачивается в голове, а потом темнота, за ней вспышка и резкая боль в спине.
Открываю глаза. Встает солнце. И тут мелькает мысль: это сколько ж мы тут пробыли. вчера вечером ушли. И падаю, потому что не выдерживает поясница.
Рядом валяется тушка Виолки. Она так же полубессмысленно смотрит в пространство и, сфокусировав наконец взгляд, говорит:
— Ну, блин, и глюки тут. А Настенька-то красотка, однако, была.
Потом нам массируют поясницы, плечи, руки, ноги. Мы еле переставляем конечности и идем к такси. А дома, после того как обеих запихнули в горячую ванну, рассказываем одно и то же видение, постоянно друг друга перебивая и дополняя увиденную историю.
Вечером прилетел Рыжий.

Скифская принцесса

Вместо приветствия первыми словами Рыжего стала фраза: «Ну что, лягухи-путешественники, вы еще не устали от гиблых мест России-матушки? Таки я вам сейчас расскажу об Алтае, откуда ваш прославленный и отважный друг сумел вырваться живым».
— Федоров, отстань со своими кошмариками, у нас девчонки еле живые. — проворчал Юлик. — Ты покушай сначала, помойся, а потом уж и страшилки свои трави. У нас вон девицы сегодня утром только вернулись. Всю ночь на кладбище местном с призраками кокетничали до боли в спине. Давай-давай, через полчаса сбор на кухне, там и послушаем, с чем отважный Аника-воин к нам приехал.
Вымывшись и основательно загрузившись едой, Никита налил себе водки, чуть плеснул в тот же стакан яблочного сока и сел рассказывать.
— Ну, сначала мы были в долине гейзеров на Камчатке, но это неинтересно. Трупы, трупы, трупы. Сплошные кости и гниющая плоть зверюшек. Как только сходит снег, земля — она там выжженная, будто после пожара, — покрывается трупиками полевых мышей. Привлеченные запахом падали, туда пробираются лисы. И тоже погибают.
Следом приходят медведи. Орланы, увидев легкую добычу, спускаются на обед и тоже остаются в долине навсегда. Вот, в общем-то, и всё. Но красиво там — просто словами не описать, это видеть надо вживую. А вот потом мы перебрались на Алтай.
— Кита, а тебя, вообще, туда зачем отправили? Жезл власти Гитлера искать или так, просто прошвырнуться, настроение местных проверить, после того как их принцессу умыкнули? — Это спросил Юлик.
Юлик когда-то снимал раскопки одного из курганов в самом труднодоступном и запретном районе высокогорного плато Укок, на высоте 2000 метров. Результатом раскопок стала мумия Принцессы Алтая. Это была прекрасная двадцатипятилетняя женщина европейской внешности и высокого роста, одетая в тончайшие одежды из белого шелка, украшенные золотом и драгоценными камнями. И наш Юлик — влюбился. Нет, правда, без шуток! На самом деле это была очень странная мумия. Все мужики, которые ее видели, как-то, мягко говоря, странно к ней относились. Не как к высохшим останкам, а именно как к живой, обалденно красивой женщине.
Местное население решило, что это — праматерь рода человеческого, и назвало ее Кадын, Принцесса Алтая. Паломники шли сотнями, но недолго. В скором времени «злобные» археологи и чинуши перевезли находку в Новосибирск. И тут свалились на землю Алтайскую несчастья. Хотите — верьте, хотите — нет, но после изъятия «принцессы» начались необъяснимые беды: падеж скота, эпидемии, стихийные бедствия. В последующие годы в Кош-Агачском районе произошло более тысячи подземных толчков силой от трех до семи баллов (а это уже не шутки) и более трехсот пятидесяти землетрясений еще большей силы. Некоторые из поселков были полностью разрушены; имелись многочисленные жертвы.
Все это вызвало серьезные волнения среди местного населения, прямо связавшего катаклизмы природы с тем, что археологи, потревожив древнее захоронение, вызвали недовольство горных духов. Ученых, которые теперь вполне обоснованно боялись за свои жизни, едва успели эвакуировать на вертолетах. Но народ не успокаивался и требовал возвращения принцессы Кадын в ее могилу. Администрация республики была вынуждена обсудить этот вопрос на федеральном уровне. В итоге было принято «высочайшее решение» вернуть мумию в Горно-Алтайск. Для жителей построили новые поселки вместо разрушенных, и волнения прекратились. Да и природные катаклизмы вроде бы приутихли.
Но обещанного, как говорится, три года ждут (а в нашей стране, видимо, триста лет). Мумия так и осталась в музее Сибирского отделения Российской академии наук.
На самом деле, если говорить серьезно, то народы, обитавшие в Горном Алтае, были известны уже во второй половине VI в. до н. э., о них писал Геродот и назвал их «стерегущие золото грифы», и не зря, видимо, еще одно прозвище этой дамы — Скифская принцесса.
— Так вот, — продолжил Кит, он же Рыжий. — Принцесса Алтая заговорила! Заговорила первый раз в две тысячи седьмом, когда ее хотели отправить на выставку в Германию. А теперь вот — снова. Мы ездили туда общаться с шаманами, и они такое понарассказывали, что волосы дыбом встают. В общем, если принцессу не похоронят, в конце 2012 года случится страшная катастрофа, которая затронет не только Алтай, но и всю Россию! Причем все шаманы описывают принцессу одинаково, будто фотографию прижизненную видели. Кожа у нее смуглая, волосы черные, сзади в пучок закручены. Заколка в них вроде бы как из кости лося или оленя. Лицо круглое, глаза серые. Она стройная, высокая. Она якобы приходит к ним, и они общаются. Не словами, понятно, а на уровне передачи мыслей. Душа Принцессы рвется на место, где была ее могила. Она говорит им, что там есть какой-то мужчина, с которым ее разлучили. Принцесса говорит, что ее тело надо снова захоронить. А если этого не сделать, то нарушится гармония мира. Начнутся наводнения, землетрясения. Ненависть захлестнет сердца людей, и мир заполнит зло. Шаман Кирилл утверждает, что видел душу Принцессы два раза, а его мать уже со счета сбилась. Другие шаманы, вызвавшие душу Принцессы, говорят о том же, Принцесса призывает: «Спасите, спасите!»
— М-да. Никит, крутяк! И вы что?
Кита в раздумье почесал переносицу.
— Не знаю! — ответил он наконец. — Не знаю! Мы на самом деле там всего день пробыли, а потом полетели на основное задание — на Урал, в Чарышский район. Там пацаны нашли замурованные демидовские шахты. Рассказывали про какую-то нечисть, чертей, и что вообще еле ноги унесли — одному из них нечисть глаз выколола. Оттуда — в Змеиногорск, чтоб расширить материал видеорядом с подземным демидовским городом, и — к вам. Точнее, за вами. Вас забираю, и — на Байкал, а оттуда нас уже перебросят к Нижнему.
Ведь вы туда потом собирались? — хитро прищурившись, спросил вдруг Никита.
— Вот ты нормальный. — подняла брови Ленка. — «Забираю вас.» — Она возмущенно, как ежик, запыхтела. — А ты уверен, что мы поедем?
— Ты, Леночка, сначала послушай, что я расскажу, а потом и решайте, — ласково улыбнувшись, мурлыкнул Федоров. — В общем, слушайте.

Жители подземелий

История эта приключилась полтора месяца назад в небольшом поселке Селек. Местные пацаны шарились по лесу и набрели на странный камень. И на нем, прямо как в сказке, написано: «Направо пойдешь — коня найдешь, налево — жену, а вниз спустишься — сокровища обретешь и новый мир». Ну они и стали искать, как вниз спуститься. В итоге прямо перед камнем нашли каменный круг с железным кольцом. Что самое интересное — кольцо не ржавое, а как вчера сделанное. Они — друзей на подмогу, да и открыли вход, а там — ступени вниз. Ребята оказались разумные и решили спуск на следующий день отложить — взять фонари, веревки, еду и прочую приключенческую ерундистику. Прошло несколько дней, и в субботу они вернулись к находке. И полезли вниз. Спустились до конца ступенек и решили, как в греческих мифах, привязать веревочку, чтоб не заблудиться, — говорю же, разумные ребятки. Привязали и пошли. По их словам, извели десять мотков бечевы метров по триста и вышли в восьмиугольный каменный зал. Зал на самом деле потрясающе красив. Там из сталактитов и сталагмитов вырезаны фигуры людей и каких-то существ, весьма смахивающих на орков и эльфов. Да хватит ржать, я серьезно! Могу даже пленку показать, мы ж все это сняли. Так вот, ощущение — что эти фигуры вырезали, а потом уже сверху на них известняк нарос от капели. В зале в каждой стене был ход куда-то дальше, но веревка закончилась, и пацаны решили возвращаться. И тогда один из них, самый, видать, глазастый, углядел в одном из углов низенькую дверцу. Любопытство взыграло со страшной силой. Ну как же, там же тайна наверняка, а может, и те самые сокровища! Они — к дверце, а та закрыта, причем с другой стороны. Те уши приложили и услышали только тишину. Мальчишки народ сообразительный — решили дверку поджечь или взорвать. И на следующий день пошли с бензином. Подожгли — не прогорела. Упорные ребятки не стали отчаиваться и решили притащить электродрель и просверлить дырку. Просверлили, а там, за дверкой, — свет. Опа. Нравится? Вот и им понравилось. Посовещались умные ребятки и не стали спешить заглянуть в дырочку — начитались, видимо, фэнтези. Стали тянуть жребий. А теперь — бинго! Тот, кто вытянул жребий, сначала подобрался к дырке и пытался рассмотреть, что же там творится, с расстояния сантиметров двадцать. Не рассмотрел. Он приблизился, но приникать к отверстию глазиком не спешил, как он мне в больничке потом рассказывал, — словно чувствовал что-то. Но в итоге все-таки приложил глаз к дырке. И получил по полной программе! Кто-то или что-то ткнуло его в глаз чем-то острым! Итог: пацаны, увидев окровавленную мордочку своего товарища, бросились бежать, а его, бедняжку, бросили на произвол судьбы. Хорошо, хоть один стоящий друг оказался, схватил его за руку и поволок за всеми. Вылетели они из подземелья как из пушки и пострадавшего в поселок потащили уже всем скопом, а оттуда — в больницу. Ну, доктора, ясен перец, не поверили ни одному слову пострелят. И тогда мальчишки написали нам на канал. Вот мы и вылетели.
До поселка добрались только вечером. Переночевали и наутро встретились с ребятами, и те проводили нас к этому камню и подземелью. Нехорошо там вокруг — деревья все перекрученные, кустарник непролазный и гигантская трава. Башка начинает разламываться так, как будто в ней миксером мозги взбивают, сердце — как молот. В общем, жуть. До кучи — птицы не поют, и вообще из живности только змеи и комары. И отчего-то становится страшно. Ну явно патогенная зона! Спустились вниз и прошли так же, как мальчишки. Выходим в зал. Ходы есть, а дверцы — нет! Мальчишки гомонят, мол, была дверца, была! В общем, чтоб не получилось, что мы зря туда сунулись, решили пройти по ходам. Собрали аппаратуру и пошли в один. Уже выходил я из зала, и что-то дернуло меня обернуться. Мазнул фонарем по стене, а там — дверца! Да быть такого не может, думаю, приглючилось. Возвращаюсь в зал, освещаю стену — точно дверца, и дырка в ней, как пацаны рассказывали. Зову народ. Слышу, лезет из проема наш оператор, ворчит, а как увидел меня перед дверкой, так аж заматерился. Оно и понятно: только что тут голая стена была. «Снимаешь?» — говорю. «Да камера постоянно на видео стоит, как мы сюда приползли, — отвечает. — Ну ок, давай смотреть, что тут и как». Мальчишки криком заходятся, типа, ну мы же ведь говорили, а вы нам не верили. А теперь видите, и дырка наша на дверце. А вы говорили — глюки. Вот вам и глюки. Вот из этой дырки кто-то и пырнул Стаську в глаз.
Мы покумекали. Без глаза-то остаться никому не хочется. Камеру туда пихать — тоже жалко. Решили пожертвовать объективом «мыльницы». Приладили фотик к отверстию и начали щелкать на ночном режиме. После первых кадров попытались рассмотреть, что же там за дверью, но экран — черный. А для вспышки размера отверстия не хватало. Мы решили поэкспериментировать. Достали из кейса пассатижи, а из рюкзака — кусок колбасы. Пропихнули колбасу в отверстие и стали караулить. Я пассатижи держал сбоку у самой дырки, чтоб, если оттуда что-то вылезет, сразу сжать. Просидели так минут пять — тишина. Хотели уже уходить, и вдруг что-то протолкнуло колбасу наружу. У меня рука сама сжалась, а в пассатижах — чей-то палец! Тут за дверью — дикий крик, вой, вопли! Палец вырывается, а оператор наш врубил допфонарь на камере и стал снимать его на макросъемке. Палец — с рыжеватыми волосами, густыми, ноготь толстый, желтоватый и острый, как клинок. А кровь — красная. Палец туда-сюда гнется, дверь царапает, и еще звуки за ней — как будто какая-то речь, но на русский язык не похожая. А я все сжимаю пассатижи — мышцы как замкнуло. И тут услышал я, как из-за двери прошипело: «От-пу-c-c-c-c-ти-и-и.» И просто ослабил зажим, и палец исчез. Блин, не верите?! — Кита аж закипел от возмущения. — Посмотрите флешку, там все есть! Мы даже решили, что это мистификация местных, но в поселке не нашли ни одного увечного — либо бог знает что такое. Единственно чего добились, так это бреда от трехсотлетней бабки о том, что здесь, дескать, есть малый народец типа гномов. У них несколько лет назад уже останавливались туристы, один из которых сейчас лечится в психиатрической клинике, тоже с гномами повстречался.
Нашли мы информацию об этих туристах. Вот.
Кита достал откуда-то листок и зачитал:
«С 6 по 26 июля 2004 года группа волонтеров из Московской станции юных натуралистов проводила научные исследования в заповеднике „Таганай“. Несколько дней группа базировалась рядом с горой Круглица в приюте „Таганай“.
Руководителем было принято решение сделать радиальный выход на вершину Круглицы. Когда группа начала подъем, 19-летний участник экспедиции решил идти не вместе со всей группой, а параллельно. Дело в том, что основной контингент команды московских юннатов школьники в возрасте 13–15 лет, поэтому логично предположить, что 19-летний парень чувствовал себя несколько неуютно в группе совсем молодых ребят и предпочитал с ними не общаться. Никто не удивился его исчезновению. Все поднялись на Круглицу, кроме 19-летнего. Ребята спустились вниз, и только там молодой человек к ним опять присоединился.
На следующий день группа закончила свои работы и решила перебазироваться на Киалимский кордон, который находится за восемь километров от базового лагеря. Когда новый лагерь был установлен, девочки заметили, что парень поставил свою палатку, собрал рюкзак и куда-то ушел. Когда его хватились все, то сразу организовали поиск.
Через пару часов парня нашли в шести километрах от Киалимского кордона в совершенно невменяемом состоянии. Он сидел на обочине дороги, его трясло. Буквально на руках его принесли в лагерь. В составе группы было четыре опытных врача, которые прошли несколько экстремальных маршрутов, но с такой картиной, по их словам, не встречались ни разу.
После того как больному ввели дозу успокаивающего лекарства, ему стало немного лучше, и он рассказал, что с ним произошло: «Когда мы поднимались на Круглицу, я отделился от группы. Не дойдя до вершины, оказался на открытом месте, на камнях.
Вдруг ко мне подошел маленький пушистый человечек, рыженький такой. Все тело покрыто волосами, и особенно выделялись когти — желтоватые, крепкие, и было ощущение, что эти ногти-когти могут раскрошить даже камень. А потом я впал в какую-то прострацию: не мог ни двигаться, ни разговаривать, мне оставалось лишь наблюдать за действиями этого существа. Как-то так получилось, что он поднял меня на воздух и куда-то понес. Смутные воспоминания переходов, колонн, какие-то гроты, скульптуры и зал, в котором на огромной стене была карта России. Она искрилась и играла самоцветами, каждая республика была выложена своим цветом. Меня поставили перед ней и сказали: смотри, этого уже нет у людей. И я смотрел. Я видел всю свою родину. Города и столицы обозначали рубины и топазы. Где-то сверкали бриллианты. Меридианы были проложены золотом, а параллели платиной. Изумрудами были выложены названия городов и областей. Никогда, никогда мне не забыть эту карту. А потом маленькие пушистики сказали, что это и есть их край — их мир, их земля, и, пока они существуют, все, что находится в границах этой карты, тоже будет существовать. Что было потом, я не помню. Когда они меня опустили, я опомнился, меня охватил ужас, и я сбежал с этой проклятой Круглицы».
На вопрос, а почему же он сразу не рассказал о случившемся, он ответил: «Боялся, что вы мне не поверите и будете смеяться надо мной».
Когда действие лекарства прошло, 19-летний участник группы снова начал бредить. Утром руководитель московской группы отправил парня в Златоустовский психонаркодиспансер на обследование. Главврач назвал этот случай «типичным» и далеко не единичным. За несколько лет работы это уже сороковой пациент с подобными симптомами. Кого именно увидел 19-летний москвич, так и осталось неизвестным».
Вот так, друзья мои, — подытожил Кита. — Кстати, известно немало свидетельств, что в Таганайских горах обитают невысокие человекоподобные существа, и эти истории имеют под собой даже историческую основу: в древнеславянской и финно-угорской мифологии известно множество легенд о неком народе «чудь». Согласно этим легендам, чудь, или чудины, живущие в пещерах, добывают самоцветы, умеют колдовать и предсказывать будущее. В сказках и легендах Урала есть поверье, что люди, которые охотятся за сокровищами чуди, теряют рассудок. Такое вот приключение.
Ну а потом поснимали село и жителей, парочку местных баек записали. Потом — на самолет и сюда. Единственное «но» — мне надо еще на Байкал, а потом я свободен. Так что, если можете, одергивайтесь с маршрута и — со мной, а потом нас до Нижнего вояки подкинут.
Естественно, мы сдернулись единогласно. Ну, почти единогласно. У Маринки и Макса заканчивался отпуск, и до нашего вылета мы отправились покупать им билеты до Питера и провожать на вокзал.

Байкал. Миражи истории и природы

Собрались мы достаточно быстро. Военный аэродром, двенадцатиместный самолет. Однако без приключений и тут не обошлось. Самолет пришлось сменить на Ми-8, а тот добросил нас только до Нижнеудинска. До Иркутска предстояло добираться поездом.
Разработав маршрут, мы выкупили три купе и отправились на вокзал. К утру должны были уже оказаться в Иркутске. Загрузились в вагон с вещами, познакомились с проводницей и проверили наличие в вагоне детей. К нашему счастью, их не оказалось. И вовсе не потому, что мы их не любим, просто это означало, что можно будет вечерком попеть песни под гитару, не рискуя вызвать негодование соседей. Но попеть не пришлось.

Поезд-призрак — золотой поезд Колчака

Поезд мерно постукивал колесами, мы распаковывали съестные припасы и балагурили. Несколько раз поезд останавливался на каких-то станциях и полустанках, но мы не вылезали из купе, в которое набились всей компанией. А нам и не надо было. В дорогу все закуплено, просто болтаться три минуты по перрону — удовольствие все же сомнительное. Где-то чуть позже полуночи решили расходиться по койкам и спать, а перед этим найти проводницу, чтоб разбудила за часик до Иркутска. Вывалились из купе в ночное освещение вагона. Тишина, все соседи то ли спят, то ли тоже в каморках своих сидят не высовываясь. Проводницы на месте не оказалось. Что тогда нас насторожило, я и сейчас не очень-то понимаю. Может, то, что к нам ни разу никто в купе не постучался, а может быть, потому что в тамбурах никто не курил. Ну не бывает такого, чтоб в вагоне все спали и никто не выходил в туалет или за водой. Мы рискнули постучаться в одно купе, во второе, в третье — везде тишина. Дернули дверь, та легко открылась — пусто. Нет ни одного человека, и постели не заправлены. Странно, мы же здоровались с пассажирами не так давно, неужели за четыре часа все вышли? Проверили все купе, и везде одна и та же картина: пусто. Стало как-то тревожно и очень неуютно. Еще раз отправились к проводнице, но она как сквозь землю провалилась.
Решили пройти в соседний вагон — может, она там. Прицепленный за нашим вагон оказался плацкартным и абсолютно пустым. Тут нас прошиб озноб, и подступило предчувствие паники. Мы ринулись дальше и домчались до конца поезда — ни души! На подгибающихся ногах мы вернулись в свой вагон, постоянно оглядываясь и боясь неизвестно чего. Вдруг, когда мы уже зашли в свой тамбур, свет мигнул и электричество отключилось. «Ой, мамочка», — пискнул кто-то из девчонок. Враз покрывшиеся липким потом, при свете зажигалок мы шли по своему вагону. У всех билась лишь одна мысль — только бы с нашими все было в порядке. Ребята сидели в купе и о чем-то трепались. Увидев нас с зажигалками, резко смолкли.
— Что случилось? На вас лица нет, — взгляд Юлика перебегал с одного на другого.
— Мы одни во всем поезде. В вагонах ни души, а теперь еще и свет выключился.
В это время поезд стал притормаживать, видимо приближаясь к какой-то станции. Однако это нас не успокоило, как-то подспудно мы ожидали очередной подлянки. И она не замедлила проявиться — поезд встал посреди леса. Но зато включилось ночное освещение.
— Ребята, мрачняк. Давайте-ка по-быстрому все шмотки сюда перетащим и закроемся в одном купе — фигня какая-то происходит. — Юлик первым ломанулся в соседнее купе за рюкзаками.
Кое-как мы уместили свой скарб и самих себя в одном купе и уже хотели закрыться, как услышали доносившийся снаружи голос:
— Эй, давайте ящики грузите в вагон. Шевелитесь, вши ползучие. Быстро.
Затем хлопнула дверь вагона, кажется нашего, и по проходу загремели сапоги. Мы опустили пипку, чтоб снаружи купе было не открыть, и затаили дыхание, стараясь сидеть как мыши.
— Матерь твою, — донеслось снаружи, — тяжелые эти ясчики, как сукки. Стэпан, перехвати.
— Ты давай это, Гануш, не ворчи, а то красные тебя быстро укоротят. Они долго ждать не будут. Эх, Александр Васильич.
Кто-то, кто был снаружи, покряхтел и протопал дальше. «Господи, помилуй, как мы в этом вагоне поедем в охранении, щели везде, а на дворе январь, и печки даже нет.» — донеслось до нас.
Мы сидели ни живы ни мертвы. Январь? Фильм снимают? Но это же обычный пассажирский поезд. Да и лето теперь. Мы сошли с ума все скопом? Это нам снится? Что вообще происходит? Глаза у всех были размером с блюдца, мы переглядывались и потихоньку понимали, что массовая галлюцинация проходить не собирается.
— Из Нижнего тогда тоже хотели вывезти золотой запас, — прошептал Юлик. — Его там больше четырехсот миллионов в золоте осталось. Мы, когда снимали сюжет про золотой поезд Колчака, перерыли все архивы. Но только белым не удалось нижегородское хранилище захватить. А давайте дверь откроем, хоть посмотрим, что там.
— Ты чего, совсем на голову больной? — так же шепотом высказался Рыжий. — А если нас расстреляют как шпионов или кто там у них был? Хотя, да. интересно.
Как известно — любопытство погубило кошку, и мы начали потихоньку открывать дверь купе. Снаружи пока было тихо. Но от тамбура явно тянуло холодом. Январь?!
— Слышь, Гануш, — опять послышался голос, — а может, вскроем ящичек, а? Возьмем себе немного да и рванем от Советов — что тебе эти русские, а я уж как-нибудь переживу. Да и не совсем я русский, мать полька.
— Ты, Степан, не говорил мне того, ая не слышаль. Ты все понял?
И тут послышалась какая-то возня, потом мат и вскрики.
— Ах ты, сука, сдашь ведь меня! Решил уже перед красными выслужиться? На, получай!
Звуки ударов, хрип и на какое-то время — тишина.
— Ишь ты, паскуда, — услышали мы наконец. — Сдать решил, сука, ну да ничего, вот я тебя за ящичками пристрою, а пока хватятся, много воды утечет. Скажу — не видел, куда делся. А золотишко-то взять надо. Кто ж его знает, как все повернется. — Послышался звук ломаемых досок и жадный перезвон металла. — Вот оно, родимое. Монетки, цепочки. Вот это жене возьму подарить. А может, и не подарю. — Голос Степана лихорадочно подрагивал. — Вот наберу в мешочек, никто не заметит и не обеднеет. И слиточек этот прихвачу, лишним не будет.
— Эй, Степан, вы чего там копаетесь? — прозвучало снаружи. — Давайте сюда быстрее, а то не погрузим всё. Нам еще пудов десять грузить.
— Иду, Гануш уже ушел давно. Приказал мне тут стоять и охранять то, что принесли.
— А... ну, стой. — И — уже удаляющийся голос: — Стой, коль приказал.
В этот момент Юлик щелкнул дверью и тихонько приоткрыл. В коридоре было пусто. Мирно светили ночные плафоны, на полу лежала красная истертая ковровая дорожка, и не было ни души.
— Эй! — донесся снаружи окрик. — Запечатывай. Отправляемся. Охранение — к вагонам! Пулеметы на крышу. В каждый вагон — по два человека.
И тут мы дернулись как от электрического удара — поезд тронулся. Сначала медленно, потом быстрее, набирая скорость. Спустя минут пятнадцать мы решились выйти из купе. Огляделись. Юлик, Рыжий и я пошли проверить соседний вагон. Там мирно спали люди. Несколько мужиков курили в тамбуре, а наша проводница весело проводила время с сослуживцами. Поезд мерно покачивался и постукивал колесами, неся нас в сторону Иркутска. На наши вопросы, почему была остановка, нам, пьяно и удивленно на нас посмотрев, сообщили, что на этом трехчасовом перегоне остановок нет и не бывает. Мы вернулись к своим. Уже входя в купе, я нагнулась за какими-то блестинками у порога. Это были монеты. Новенькие золотые рубли.
Ранним утром мы выгрузили свои шмотки в Иркутске, а в 11 часов перебрались в вертолет и к половине первого притарахтели на остров Ольхой. Все-таки есть прелесть в профессии журналиста, а быть известным вообще хорошо: вопросы решаются если не молниеносно, то гораздо быстрее.

Духи Ольхона

Поселок Хужир, где нас высадили, оказался весьма милым местечком, а самое приятное — что и здесь нас уже встречали. Как же кайфово после всех диких переходов попользоваться подобным сервисом. Рыжий гений каким-то образом пробил для нашей группы такую кайфушку. Заселились в небольшой отельчик «Байкал». Никита сказал, что выбор обусловлен только тем, что там есть Интернет. Мы на следующий же день планировали собрать байдарки и отправиться в обход Ольхона, в то время как Никита на моторке — снимать местные красоты для своей передачи.
А пока суд да дело, мы, оставив вещи в номерах, всем скопом отправились осматривать местные достопримечательности. Естественно — на жемчужину Байкала, гору Шаманку. В мифах и легендах бурят Ольхой считается обиталищем грозных духов Байкала. Сюда, по преданиям, спустился с неба Хан-Хото-Бабай, посланный высшими богами. Здесь живет в образе белоголового орла-беркута его сын Хан-Хубуу Нойон, который первым получил шаманский дар от тенгриев. До сих пор на берегу озера рядом с поселком Хужир трепещут на ветру ленточки на деревьях — в месте поклонения духам.
По старинным преданиям, в пещере скалы Шаманки жил владыка этих мест и всего Ольхона — Эжин, или Бурхан. Внутри этой сквозной пещеры шаманы совершали и до сих пор совершают свои магические обряды. Входить в нее простым смертным небезопасно. Буряты считают, что там сконцентрирована огромная таинственная сила, что эту пещеру регулярно посещают духи умерших шаманов, и встреча с ними может иметь самые нежелательные последствия. Впрочем, бывает по-разному. Некоторые искатели приключений заходят и выходят оттуда как ни в чем не бывало, так ничего и не почувствовав, и потом искренне удивляются рассказам других о том, какие метаморфозы тем пришлось пережить. Другие же рассказывают самые разные вещи. Кто-то, попав в пещеру, ощущает, как резко меняется самочувствие, как будто голову сдавливает стальной обруч, другие чувствуют слабость и то, как какая-то неведомая сила сама выносит их наружу. А некоторые, наоборот, остаются там как приклеенные, долгое время не в силах двинуться с места. А кое-кто даже видит дух самого Бурхана, а может, и того круче — самого Хан-Хото-Бабая!
А вот с женщинами здесь — несколько иначе. Исторически женщинам было вообще запрещено входить в пещеру, и те, кто нарушал это правило, лишались рассудка. Может быть, это всего лишь легенда, но и современные женщины, рискнувшие войти в пещеру, переживают потом неприятные последствия. У них словно путается сознание, они не могут вспомнить элементарных вещей, испытывают резкие перепады настроения, и нужно довольно много времени, чтобы прийти в себя.
На пляже недалеко от Шаманки мы решили немного передохнуть. Достали бутылки, термосы и с энтузиазмом принялись за дело. Потом валялись на берегу, смотрели в небо, обменивались впечатлениями и просто наслаждались. Посмотрев на часы, мы обомлели — оказывается, уже почти девять вечера. Вот это мы погуляли! С воды уже начал поддувать ощутимый вечерний ветерок.
Нехотя встали и пошли вдоль кромки воды.
Внезапно позади раздался вскрик:
— Ой-ё — трам-там-там (по матушке)!
Мы резко обернулись. Никита стоял у самой воды и на что-то пялился, вытаращив глаза и указывая рукой.
— Кита, ты там что, пиранью углядел? — Мы неспешно подошли.
И обалдели. Из воды на нас смотрела молодая женщина с младенцем на руках. Она улыбалась и что-то говорила.
— Никит, так это же. твоя Ника, — протянула я. Вот и не верь после этого в многочисленные рассказы о миражах!
Рыжий подхватился и зашарил по одежде в поисках мобильника, и тут раздалась телефонная трель. Неловко суетясь, достав телефон и чуть не уронив его в воду, Никита заорал в трубку: «Мама, что с Никой, что случилось?!» А потом бросил телефон на песок и осел рядом.
— Ну что, Кита, что случилось?
— Да не знаю я, связь пропала.
Все тут же начали проверять свои мобильники и — с тем же исходом: связи не было.
— Давайте в гостиницу, там наверняка как-нибудь сможем связаться, — крикнула я, и мы подорвались в сторону нашего жилища.
В отеле нас поджидала неудача, так как ни Интернета, ни связи там тоже не было. Кит метался из стороны в сторону.
— Никита, успокойся, сядь, что ты переполошился! Они ж улыбались там. Так, стоп. Рыжий, у тебя ж еще киндера нет. Или мы чего-то не знаем?
Кита устало свалился на диван:
— Ника беременна, мы никому говорить не хотели, пока малыш не родится. Она сейчас у моих, в Эстонии, а через месяц с копейками родить должна. Не дай бог, с ними что-то произошло.
— Кит, а может, просто родила уже и вот показала тебе: смотри, дитё у нас.
— Заткнись, Миш, пожалуйста, по-человечески тебя прошу. Ей еще месяц с лишком ходить.
Мишка развел руками и пробормотал:
— А я что? Я ничего, просто успокоить хотел.
Прошло минут сорок неловкого молчания, потому как непонятно, что говорить в такой ситуации — то ли успокаивать, то ли подбадривать, и тут опять затрезвонил мобильник. Кит вскакивает.
Потом нам оставалось только наблюдать, как по физиономии Рыжего разливается бледность, затем краснота, рот открывается в букве «О», а затем на лице расплывается идиотская улыбка. Он что-то сосредоточенно слушает и наконец отключает связь. Потом вытирает пот с лица и, вновь опускаясь на диван, произносит:
— Сын родился. медики со сроками напутали. Вес три двести, рост — пятьдесят четыре. Мама сказала, что Ника еще три дня в клинике пробудет, а потом они ее домой заберут. — И уже нам: — Так, что делать?
— Бросать все к едрене фене и нестись в Таллин!
— Да не могу я. Контракт. Я потом полжизни расплачиваться буду, если свалю отсюда. — Рыжий опять заметался по номеру. — Тань, ну придумай что-нибудь, ты же вечно. — Он, как бездомная псинка, уставился в мою сторону.
— Кита, что я «вечно»? Я вечно тебя вытаскивала и, судя по всему, продолжаю вытаскивать из всяких траблов. — Иронично скосившись на Рыжего, я ждала, что он дальше скажет. Хм, смотрит жалостливо и молчит. Ладно, не буду измываться, решила я и выдала пришедшую в голову идею: — Мы тут на сколько, натри-четыре дня собирались остаться? Ну так останемся на пять-шесть. Ты давай с вояками по-быстрому договаривайся, чтоб тебя на крыльях армейской любви до Иркутска доставили, а оттуда вали в Эстик. Дальше обнимаешь Нику, целуешь сына и — мухой обратно. Телефон оставляешь тут, чтоб, если что, кто-то из нас отвечал руководству, что ты на шхуне, на мысе, на дне Байкала — в общем, работаешь. Ну и придется за тебя работу сделать по острову. Всё, собирайся, иди.
Сколько стоило Никите договориться с вояками, я так и не знаю, но на четвертые сутки он уже показывал нам фотки малявки, а мы ему, в свою очередь, — отснятый материал.
Кстати, пока ждали Рыжего, все же поплавали по озеру, но, к сожалению, не увидели ни одного миража. Зато узнали, что истории, подобные той, что приключилась с Китой, здесь не редкость. Лет шесть назад приезжала сюда молодая семья с ребенком, лет семи примерно. Они тоже прогуливались по бережку, и мальчик вдруг остановился и в воде на что-то показывает. Родители подошли, а там еще один мальчик, только не их сын, отражается, а поменьше и волосы темные. Пацаненок им и говорит: «Вот с братиком своим хочу вас познакомить». Думали, что ерунда какая привиделась, а меньше чем через год у них второй родился. В прошлом году приезжали все вместе сюда, чтоб мальцу показать, где его брат впервые углядел. А лицо, говорят, один в один, как на воде тогда видели. Местные говорят, что тут видения будущего на водах озера многие видят.
А теперь — небольшое отступление для тех, кто решит поехать на остров Ольхон. Чего нельзя делать на острове:
— На спор или ради любопытства ночевать в священной шаманской пещере на мысе Бурхан.
— Разучивать и тем более произносить вслух дурдалгу — шаманскую молитву, призывающую духов.
— Выпить для поднятия настроения и пойти разыскивать духов, чтобы поговорить с ними. Может случиться галлюцинация и повреждение психики.
— В поисках настоящего шамана приставать к бурятам, заставляя их раздеваться и надеясь найти у них шаманские отметины — особенное пятно на коже, шестой палец на руке или ноге, вообще странности в поведении. Уверяю, что после таких приставаний странности последуют весьма быстро.
Зачем это отступление было нужно? Дело в том, что пока мы ждали обратно Никиту, то несколько раз наблюдали подобные картинки, а наши мальчики как раз ради любопытства хотели как-то пойти заночевать в пещере и заодно прихватить фотики, чтоб пощелкать духов и привидения, если те появятся. Остановили их не уговоры, а фраза администратора отеля: «Вот с виду приличные люди, а, приехав в гости, нагадить хотите.» Все желание ребят исследовать ночную пещеру испарилось.
Ну а потом, как я уже говорила, приехал Никита, и мы стали собираться в дальнейший путь. Полеты на «вертушке» и пересадки в аэропортах описывать не буду. Начну с того, что мы прилетели в Нижний Новгород.

Нижний — Ярославль — Вологда

Старинные сказания и недавние были

Вы слышали когда-нибудь легенду про Китеж-град? Ну уж название-то точно многие слышали. Так вот, есть в Нижегородской области чудесное озеро Светлояр. Сказочно живописное и овеянное поэтическими легендами. Говорят, что именно под его водами скрылся град Китеж.

Вокруг Светлояра

Про Китеж есть три истории. Одна красивая и романтичная, вторая «древнеполитическая», а третья — страшная и кровавая.
Начнем с первой, потому что вторую нам поведал неизвестный и неопознанный гражданин. Нам — это значит всем участникам нашего марафона по темным местам России.
Итак. Легенда о граде Китеже. «Стоял этот город невиданной красы на берегу не менее потрясающего озера Светлояра. Но вот пришло мрачное время татарского нашествия. Когда враги подошли к городу, то с немалым удивлением обнаружили, что нет здесь крепостных стен, и никто не собирается обороняться. Но как только завоеватели пошли на город, из-под земли вдруг забили многоводные источники, и татары в страхе отступили. А вода продолжала подниматься. И когда стих шум родников, на месте города были лишь волны. Вдали мерцала одинокая глава собора с блестящим крестом. Но и она вскоре исчезла в пучине.»
О «древнеполитическом» Китеже писал Мельников-Печерский:
«...А поблизости Керженца, недалёко от Ветлуги-реки, есть такое место, где во времена стародавние бывали великие народные сходбища. сходился туда народ справлять великие празднества Светлому Яру. На обширной, плоской, безлесной равнине возвышается раздвоенный холм, поросший столетними дубами. Двумя мысами вдается он в обширное глубокое озеро. Воды озера никогда не мутятся; что ни бросишь в них, не принимают, на другой же день брошенное волной на берег выкинет. И то озеро по имени старорусского бога Светлым Яром зовется. В старину на холмах у Светлого Яра на день Аграфены-купальницы языческие требища справлялись, и на тех холмах стоял когда-то град Китеж. И поныне, сказывают, стоит тот град, но видим бывает только очам праведников. Не стало языческих требищ, град Китеж сокрылся, а на холмах Светлого Яра по-прежнему великие сходбища народа бывали. Собирались сюда русские люди старые свои праздники праздновать, чествовать светлого бога Ярилу. В «Навий день», на Радуницу, справляли здесь «оклички» покойников; здесь водили ночные хороводы Красной Горки; здесь величали Микулу Селяниновича, а на другой день его праздника справляли именины Сырой Земли и водили хороводы Зилотовы; здесь в светлых струях Светлого Яра крестили кукушек, кумились, завивали семицкие венки; здесь справлялись Зеленые Святки и с торжеством зажигались купальские костры в честь отходящего от земли бога жизни и света, великого Яра.
Поревновали скитские старцы и келейные матери. «К чему, — заговорили они, — сии нощные плещевания, чего ради крещеный народ бесится, в бубны и сопели тешит диавола, сквернит Господни праздники струнным гудением, бесовскими песнями, долоней плесканием, иродиадиным плясанием?.. Зачем нате сатанинские сходбища жены и девы приходят?.. Зачем в их бесстыдных плясках главами кивание, хребтами вихляние, ногами скакание и топтание, устами неприязнен клич и скверные песни?.. На тех бесовских сходбищах мужам и отрокам шатание, женам и девам падение!.. Не подобает тако творити!.. Богу противно, святыми отцами проклято!..»
И огласили Светлый Яр и холмы над ним «святыми местами». Тут, сказали они, стоит невидимый град Божиих святых, град Великий Китеж. Но не можем мы, грешные, зреть красоты его, понеже сквернится место делами бесовскими.
И стали боголюбивые старцы и пречестные матери во дни, старым празднествам уреченные, являться на Светлый Яр с книгами, с крестами, с иконами. Стали на берегах озера читать псалтырь и петь каноны, составили Китежский «Летописец» и стали читать его народу, приходившему справлять Ярилины праздники. И на тех келейных сходбищах иные огни затеплились — в ночь на день Аграфены-купальницы стали подвешивать к дубам лампады, лепить восковые свечи, по сучьям иконы развешивать.
Поклонники бога Ярилы с поборниками келейных отцов, матерей иногда вступали в рукопашную, и тогда у озера бывали бои смертные, кровопролитье великое. Но старцы и старицы не унывали, с каждым годом их поборников становилось больше, а Ярилиных меньше. И по времени шумные празднества веселого Яра уступили место молчаливым сходбищам на поклонение невидимому граду».
У православных есть поверье: если трижды обойти все озеро, то твои молитвы обязательно будут услышаны. Причем лучше всего это сделать на коленях. В настоящее время по периметру озера сделаны деревянные настилы, которые значительно упрощают данную задачу.
Вот, собственно, с таким багажом знаний мы отправились из Нижнего Новгорода на озеро Светлояр. Сто сорок — сто пятьдесят километров, и мы уже на месте.
Село Владимирское встретило нас большим скоплением людей. Мы спросили направление и отправились к озеру. Вышли на песчаный плес и уже разбили там лагерь, когда подошли мужики и сообщили, что палаточные городки надо ставить дальше — мол, тут запрещено. Пришлось вернуться ближе к селу и найти место, где вроде никому мы не мешали. И не пожалели об этом ни разу. Во-первых, от села к нам тут же стали прибиваться местные, которые сначала робко подходили и спрашивали, откуда мы да зачем приехали, а потом, узнав, что мы журналисты, активно стали предлагать услуги гидов и рассказчиков. Однако было еще рано распечатывать огненную жидкость, и мы решили сходить еще раз двумя партиями на берег и полюбоваться озером.
Пока первая четверка гуляла, на нас повесили приготовление еды. В общем-то, не на нас, а лично на меня. Но зато воду я не носила, костер не разжигала, ветки для него не искала. На обед планировался плов, но наша известность в окрестностях уже достигла неведомых высот, и местные потащились к нам кто с молочком, кто с яйцами, а один мужик притащил пару линей и штук семь карпов. Оказалось — не покупные, тут и ловит, в озере. В итоге в котелке кипела рыбная похлебка, а карпов мы разделали на филейки, вытащили по максимуму косточки, посолили и, щедро обсыпав рыбку тимьяном, завернули герметично в фольгу и положили на угли. Местные восхитились, местные удивились, местные стали дожидаться, когда все это будет готово и можно ли это есть. Похлебка поспела как раз к приходу ребят. Импровизированный стол уже был готов, миски расставлены — все сели есть.
Местные отошли, чтобы не мешать нашей трапезе.
— Народ, а где рыбу-то откопали? — Юлик обжигался, но ел наваристую похлебку с удовольствием.
— Местные притащили. Мы тут теперь типа заезжих звезд из столиц стали. Молоко, творог, яйца — тоже от них. Стоит копейки, но вкуснятина неимоверная. Юлик, ты для своего журнала уже расспросил о местных легендах-страшилках? Или так, впустую к озеру сходили?
— Не, ну почему впустую? Тут рыба-зверь жила, но ушла куда-то. Мужика встретили, разговорились, вот он и рассказал. Теперь меня слушайте.
Большая рыбина в Светлояре ходила, людей пугала. Раньше на горе избушка была, в ней жила одна монашенка преклонных лет. Она издалека приехала, говорили про нее даже, будто была она царского рода. И вот, рассказывают люди, ей видение было: из озера ночью выходит чудовище огромное, зубастое, с хвостом, вроде как рыба.
Уже не так давно водолазы озеро исследовали. Один только погрузился — и кричит, чтобы его тянули назад скорей. Вытащили, а он уже без памяти. В больницу потащили, отходили, а что с ним такое было, что он там увидел, никому не сказывает.
Рыба большая там есть — это точно!
Был еще такой случай. Пришли на берег Светлояра двое мужчин с мальчиком трех лет. Сами пошли купаться, а ребенка на берегу оставили. Искупались, возвращаются на берег, а мальчика нет. Всюду искали — ив лесу, и в кустах. Стали сети в воду забрасывать. Как ни закинут, всё сети пустые. Тогда отец сел на берегу и стал ждать. Хотелось ему знать, куда сын девался. Несколько дней и ночей просидел. И вот в одну ночь подплывает к берегу рыбина великая. Пасть разинула и съесть его хотела. Он перепугался, бросился убегать со всех ног. Убежал он от рыбины, а потом сказал всем, дескать, я знаю теперь, кто моего сына съел.
Выдумка, думаете, все это? А что бы той рыбине и не жить в Светлояре? Это сейчас окунек с ладошку — за счастье, а раньше, как известно, рыба покрупнее водилась. Если еще учесть, что для лесных людей озеро свято было, то с неводом сюда не смели заглядывать. Так что самая обыкновенная щука могла в покое да на обильных озерных харчах в гигантскую рыбину вымахать.
— Круто! Еще чего-нить расскажи.
Так за разговорами и прогулками прошел день, начало смеркаться. То тут, то там загорались на берегах яркие цветки костров и слышались первые гитарные аккорды.
— А слыхали ли вы, молодые люди и дамы. — Как-то очень тихо подобрался к нам весьма благообразный старичок. — Слыхали ли о том, что не такое уж и светлое место было раньше это озеро?
Юлик посмотрел на старичка и пригласил сесть с нами:
— Да вы присаживайтесь к огоньку поближе. Вас, простите, как зовут?
Старичок, закряхтев, пристроился на одном из чурбачков и представился:
— Климент Игнатьевич. Блинов Климент Игнатьевич. — Потом замялся немного и пояснил: — Потомок староверов местных.
Ого, это уже становилось интересно. Если, во-первых, дед не врал и, во-вторых, если в его семье сохранились какие-нибудь сведения и истории.
— Да-да, — продолжил он, — из староверов я. А знаете ли вы, что жил здесь первенец второго царя рода Романовых Алексея Михайловича и его супруги Марии Ильиничны из рода Милославских, названный в честь деда Михаилом? Это ведь он царем должен был стать, а не Петр, который родился у Нарышкиной. Когда Алексей Михайлович женился во второй раз, на Наталье Кирилловне, в России как раз начались гонения на старообрядчество. Не вынеся неправды, злости и зависти собравшихся около государственной кормушки, сам оттесненный от всех государственных и хозяйственных дел царевич Михаил тайно, в метельную ночь, бежал из столицы от греха подальше. Произошло это событие весной 1673 года, аккурат перед самым вскрытием рек. Благословение на побег, что было для того времени обязательным условием, было им получено, скорее всего, от находившегося в заточении протопопа Аввакума.
Мы слушали старичка Блинова, раскрыв рты. Такого поворота событий мы не ожидали. Приехали посмотреть легендарное озеро, а попали в царские интриги.
— А вы вот завтра поутру в лес сходите. Здесь недалеко, в нескольких километрах всего, найдете родник, а за ним полянка в лесу прячется с тремя крестами. Местные-то вам расскажут, что там богатыри русские похоронены, ан нет, не богатыри там лежат, а царь русский и дети его, оттого и кресты старообрядческие. Вот послушайте, что расскажу вам.
Отче Аввакуме, благослови! — возопил вдруг наш рассказчик так, что мы аж подпрыгнули. — Да не бойтесь, — успокоил он, — я так для красочности в лицах вам рассказываю. Это — как бы Михаил был. А вот и Аввакум: — Благословляю тебя, сын мой, на дальнюю дорогу, и неси свет веры, и будь достоин его. Спешить тебе надо, Михаил. Не пощадят они тебя. Им Феодор удобен на престоле — он слабый, им крутить можно, а ты царствовать воспитан, да Нарышкины худородные и голодные изведут тебя, и жену, и детей. Они кормушку не отпустят. Беги! Сокройся на время. Люди за тобой придут сами, ияк тебе пришлю. Иди к соловецким монахам, они скроют тебя.
И двинулся по ранней весне обоз из трех крытых возков и нескольких саней подальше, на север Руси.
Но вот в один из дней прискакал к обозу верховой. Коротко что-то сказал Михаилу, отдал письмо и ускакал. Вскоре началась суета, и обоз свернул в сторону Волги.
Уже поздним вечером на привале в одном из возков нежный женский голос спрашивал:
— Что случилось, Миша, свет мой?
А густой сильный голос отвечал:
— Вот от старца из Пустоозерска весточку получил, — стерегут нас на Соловках. На Светлояр надо уходить, к Нижнему. Старец пишет, что там Потемкин и Салтыков нас встретят.
— Миша, страшно мне. Не за себя. За тебя, за детей наших страшно. Да и пусто там.
— Да какое ж пусто-то, Оленька! Салтыков с Потемкиным там, почитай, уже шестнадцать лет живут. Вот то-то. Отстроились, схоронились. Ну и нас схоронят. Справимся, сдюжим. Только вот жить нам придется тихо, чтоб никто не знал, кто мы такие. от греха подальше. Свои-то не выдадут, а вот остальным не след ничего знать. Завтра, Оленька, весь день тут пробудем, а по ночи уж и поедем.
И вот, ночами, таясь случайного глаза, по готовой вот-вот вскрыться Волге санный поезд с беглецами направился к устью реки Керженец — мимо Городца, Нижнего Новгорода, мимо Макарьевского монастыря со спящей охраной, чтоб по петляющей лесной реке добраться до укрывающихся в лесной глухомани, близ озера Светлояр, от мира и греха родовитых монахов-отшельников Ефрема Потемкина и Сергея Салтыкова, основателей двух раскольничьих обителей.
В странном сонном мареве уходил вдаль обоз наследника, а в это же время в богатых палатах царь Алексей Михайлович, брызжа слюной, проклинал сына и надиктовывал дьяку указ о лишении ослушавшегося и сбежавшего наследника прав на престол.
Прошло время, и тот же царь в струпьях и истекающий гноем лежал в темных спальных покоях. Окна закрыты, духота и вонь, вокруг бабки-няньки и молодая жена с четырехлетним сыном на руках у кровати венценосного супруга. Бабки причитают, дохтура разводят руками, а Наталья Кирилловна, государыня, умоляет супруга не оставить престол без наследника. Государь хрипит и зовет писаря:
— Феодор править будет, пиши!
Никто не видит гримасы на лице государыни, а царь в это время, щуря уже почти невидящие глаза, подписывает указ.
И вот как-то темной зимней ночью прибыл на Светлояр верный человек с двойной горькой вестью: умер царь-батюшка, а править поставил Федора. Закручинился Михаил: никак он не думал, что его жизнь повернет именно в эту сторону. Всю жизнь готовили его на русский престол, а тут теряется враз весь смысл жизни прошлой и жизни нынешней. Тяжко переживал царевич оба эти известия, но, несмотря на уговоры, отказался ехать в отвергнувшую его Москву, решил остаться жить в лесу. Решение это взбаламутило всю Русь. По закону и совести всем должен править полный здравия старший царский сын Михаил Алексеевич — Бог дает Руси царя в старшем сыне почившего.
Недолго процарствовал Федор. Как-то утром играл царь со своим сводным братом Петром. Возился и смеялся. Открылись двери, и вошла вдовствующая государыня. Протянула государю кубок со словами: «Освежись, государь, намаялся ты с Петрушей». Смеясь, Федор с благодарностью принял напиток и жадно выпил. В тот же день, в час пополудни 27 апреля 1682 года, в возрасте 21 года государь скончался.
Девятилетний Петр стал царем.
И вот спустя время поскакал в нижегородские леса отряд во главе с игуменом переславского Никольского монастыря Питиримом, как родившимся и выросшим там, в семье и среде раскольничьей, на поиски старшего сводного брата Михаила.
Узнав об этом, восстала раскольничья Русь, и началась крестьянская война, продлившаяся до 1710 года. Однако это не остановило Петра, и его люди с Питиримом вышли зимой 1707 года к предполагаемому месту жительства государя Михаила Алексеевича, его супруги и шестерых сыновей. Никто из живущих на Керженце, кроме посвященных старцев и связных, не знал его в лицо, не знали, что он ведет жизнь со своей семьей как простолюдин, а не среди знатных — в богатых, всем обеспеченных скитах. Искали Михаила Алексеевича «огненным боем», через пытки, убийства и разорение. Все было без толку. Но вот в один злой день нашли Петровы люди большую поляну недалеко от озера Светлояр, где близ скитов Улангера и Фундрикова в Поломском лесу стоял еще один скит.
Навстречу им вышел еще не старый, статный мужчина с тремя отроками и, коротко кивнув, не здороваясь, с ходу сказал:
— Поклянитесь, поклянитесь, что пожалеете жену мою и троих моих младших сыновей.
И что доложите царю Петру, дескать, сгорел Михаил со всей семьей у вас на глазах.
Весь отряд стоял по краю опушки, и только старший из пришедших, проваливаясь почти по пояс в снег, вышел вперед и со слезами на глазах почти прокричал мужчине:
— Государь, не надо! Умоляю, не делай этого. Петр не сделает тебе плохого, он нас за тобой прислал, в Москву зовет.
— Если бы не пытали вы людей моих огнем и железом, поверил бы вам, — отвечал Михаил. — А так — прощайте. И про клятву свою не забудьте! — Михаил сделал отрокам знак, и они скрылись внутри дома. Затем обошел дом кругом и поджег ветки и хворост, а после зашел внутрь и грохнул засовом. Пламя металось в синих сумерках, озаряя сугробы, а вокруг, сняв шапки и опустив головы, стояли Петровы люди. За деревьями поодаль собрались все жители скита и так же стояли, глядя. Вот провалилась крыша, и взметнулся в небо последний сноп оранжевых искр.
Предупреждая возможное клятвопреступление кого-нибудь из знавших об оставшихся в живых троих старших сыновьях государя Михаила Алексеевича, тайные руководители старообрядцев переселили детей Михаила на Урал, на железный Верхисецкий завод, на дачи Демидовских заводов. «Ищи теперь, Петр, если сможешь, где спрятаны твои племянники.» — сказали старцы. А на следующий день после самосожжения государя среди гари забил родничок.
Утром я проснулась с ощущением дикого похмелья, хотя в предыдущий вечер мы не пили. Муторно, мерзко и как-то серовато — фу! Всю ночь снились пожары, скиты, старообрядцы. И сны все такие тяжелые. Выползла из палатки. Наши все сидели и были весьма задумчивы. Завтрак прошел вяло — так, поковыряли кашу ложками и отставили.
— Ребят, а в чем дело? — Йолка, как самый живчик, решила расшевелить народ. — Рыжий, Тань, вы чего все такие смурные?
— Да так. толи сон идиотский приснился, то ли еще что, — пробормотал Рыж.
— Да мне тоже, Йол, что-то приснилось смутное.
В тот же день выяснилось, что в селе никто не знает Климента Игнатьевича Блинова.
Мы выдвинулись в сторону Нижнего.
Там загрузились в поезд и на следующий день были в Ярославле.
Выгрузив свои шмотки, мы сразу побрели в информационный центр — искать временное пристанище в частном секторе. Уже привычная процедура аренды и — снятая на четыре дня «трешка». Что приятно, заплатили мы всего две тысячи, по пятьсот за сутки. Удивились, конечно, но агент, двадцатилетний пацан, сказал, что это нормальная цена. В поезде не спалось, поэтому как заселились, разгрузились, вымылись и поели, так сразу завалились спать. Программу пребывания в городе оставили на следующий день.
Проспали до позднего вечера и часов в десять сели обсуждать, куда и как дальше. За разговорами время летит незаметно.

Призрак в синей майке

Внезапный звонок в дверь заставил всех напрячься. Кто бы это мог быть? На часах — уже за полночь.
— Юлик, откроешь?
Юль поднялся и неторопливо отправился в прихожую:
— Кто там?
Из-за входной двери что-то буркнули, а потом мы услышался, как Юлик отпирает дверь.
— Ну и чего надо?.. — Недовольный голос Юлика должен был априори отпугнуть полночного соседа. Ан нет.
— Помогите, пожалуйста.
Мы выглянули в коридор. На пороге топтался лысоватый мужчинка в белой майке, растянутых синих трениках и не подходящих к одежде дорогих очках.
— Можно войти? Пригласите меня, пожалуйста.
Странный тип.
— Ну входите. — Юлик отодвинулся, позволяя неизвестному соседу протиснуться в квартиру.
— Дело в том, что я не совсем жив. Ия не первый уже раз пытаюсь просить о помощи, но никто до вас меня не приглашал войти, а просто захлопывали дверь. Спасибо вам большое. Вы только выслушайте меня, и я исчезну.
Мужичонка тарахтел как трактор, видимо опасаясь, что его выставят за порог. В общем-то, может, и стоило бы. Псих — читался на наших лицах его диагноз.
— Меня убили. Жена и ее брат. Пожалуйста, выслушайте. Следствие приостановлено уже год, а я могу рассказать, как покарать виновных.
— Ну-ну, мужик, ты не стремайся, проходи! — Рыжий похлопал, точнее, попытался похлопать ночного гостя по плечу. Рука провалилась в пустоту. Мы впали в ступор.
— Ну теперь-то вы мне верите?! — возопил посетитель.
Ага, верим.
Верим, что сходим с ума. Надо ж нам было на этот Китеж ехать смотреть. А теперь призрак в стиле 4G. Что дальше? «Скворечник»?
В это время мужичонка как-то незаметно переместился с нами на кухню и, усевшись на табурет, начал рассказ. Оказывается, чуть больше года назад его действительно убили. Убил наемный киллер по заказу жены.
— Да, — рассказывал он, — я не был праведником и выгнал жену из дома, но я не мог поступить иначе. Я закодировался, а она продолжала пить. Сын от рук отбился и воровал, а я устал его отмазывать. Я купил квартиру и отселил его туда, а его мать, моя жена.
— Народ, а это кто? — В проеме кухни стояла сонная Йолка. — Вы на кой его сюда притащили?
— Йола, это призрак. Призрак, это Йола, — как-то несколько истерично хихикнув, представила я их друг другу.
— Какой, на фиг, призрак? Ребята, вы перепились, что ли? Кто это?
— Ну вот, так всегда, — пробормотал мужик. И начал истаивать в воздухе.
— Круто. Нет, вы это видели?
— Видели, Йолка, видели и даже общались. — Рыжий запустил руки в шевелюру и провел от лба к затылку. — Ипо ходу мы все сходим с ума! Иначе я просто не представляю себе, как объяснить то, что мы видим одни и те же глюки! Все, давайте спать, а завтра с утра — в церковь за святой водой, потом свечки ставить и что там еще надо.
Уснули мы, как вы представляете, не скоро. Утром, разбитые от недосыпа уже третьи сутки, мы выскреблись из кроватей, позавтракали, залезли в Интернет, нашли ближайший храм и отправились туда. Там оцепили батюшку и рассказали ночную историю.
Оказалось, что — таки да, было такое чуть больше года назад. Убили мужика, заказали жена и сын. И одна, и второй, и исполнитель сидят по разным зонам, а квартиру сдает агентство, и только посуточно, потому что никто там жить не может. Практически каждую ночь приходит невинно убиенный. И чистили эту квартиру, и кадилом махали, а все без толку — ничего не помогает:
— Вы дверь ему не открывайте, — посоветовал нам батюшка, — он и уйдет вскоре.
В общем, ночью история почти что повторилась: звонок — мужик — аут. Звонок мы отключили, дверь не открыли. Спали спокойно, а на следующий вечер, отдохнув и отоспавшись, пошли прогуляться по городу.

Карета Бирона

Мы с Китой брели по старым улочкам, пили портвейн «Алушта» и вспоминали юность, как мы занимались любовью в каком-то углу двора Дома журналиста, как в 1998 году темным утром примчались на канал Грибоедова, где была убита Галина Старовойтова. Как перед балом журналистов придумали для всех его девиц байку, что мы поженились, и все в нее поверили. Многие работники Союза журналистов до сих пор вспоминают эту историю.
Бредя по тротуару, мы вдруг услышали мерные звуки: скрип-скрип. скрип-скрип. скрип-скрип. Ничего необычного: мимо нас проезжали открытые кареты и возки, в каких катают туристов.
— Может, покатаемся? — предложил Рыжий.
— А давай! Помнишь, как я на своей первой свадьбе по Дворцовой площади на лошадке круги нарезала, а Эдик боялся на лошадь сесть?
— Помню, амазонка. Давай тачанку ловить. — И Кита притормозил один из возков, просто схватив лошадку под уздцы.
— Пшел вон, холоп! — крикнул вдруг возница.
— Ты чего, мужик, — поразился Кита, — охренел совсем? Стой, тебе говорят, мы кататься хотим! Танюш, давай забирайся в карету. — Кита распахнул дверцу и, закинув меня внутрь, заскочил следом. — Оп-па. извините, мы думали, что экипаж свободен, - растерянно протянул он.
Напротив нас сидел странный господин. Иначе назвать его было просто нереально. Он был одет в камзол. Да-да, был именно в камзоле, в парике, а в руках держал табакерку и с недоумением пялился на нас. Впрочем, как и мы на него.
— Ви кто и что делайт в мой карета?
— Хм. — Никита почесал затылок и повернулся ко мне: — Танюш, а круто тут туристов встречают. Потом посмотрел на актера: — Скажите, а сфоткаться с вами можно? И какой маршрут для туристов?
Ряженый посмотрел на нас дикими глазами и опять холодно повторил свой вопрос:
— Ви кто и что делайт в моей карета?
— Блин, мужик, хорош прикалываться, сколько поездка на тачанке стоит? — Рыжий уже начинал закипать. Меня тупость «экскурсовода» тоже стала бесить.
— Семьёй! Стоять! Пошли вон, холопен! — Это уже нам.
Ага, сейчас! Кит и так был на взводе, а теперь вообще взбесился:
— Ты кто, мужик? Тебе карету доверили, чтоб туристов развлекать. Вот и развлекай! А этот спектакль достал!
С гидом стало твориться что-то странное. Он открывал рот, будто не мог вдохнуть воздуха.
— Да кто ви такие, черт вас возьми? Как ви позволиль себе сесть? Вон отсюда! Вег!!!
— Вот придурок, — пробормотал Кит. И вдруг двинул истерику в челюсть. — Всё, успокоился, болезный?! Давай до проспекта Октября мухой! Быстро, сука, давай подгони своего извозчика! Биррон, бля, выискался. Актер, на. — Рыжий взбесился по-крупному.
— Бирон? Ти сказаль — «Бирон»? — Мужик вдруг воспрянул и схватил Кита за футболку:
— Тебя Мартемьяно послаль шпийонить?
— Кита, давай-ка спрыгнем. Он псих. Сами до дома дойдем.
— Ти сказаль — «Бирон». Откуда ти меня знайт? — Мужик в парике оказался настойчив.
— Да отцепись ты! — Кит оторвал его руки от своей футболки. — Что значит «откуда»? Ну Бирон, жил он тут несколько лет, потом опять в Питер вызвали и затем герцогом в Митаву назначили.
— Герцогом? В Митаву. В Петербург позвали? Майн Готт, где я сейчас? Я думаль, что в ад. Кто ты? Петер? Пауль? Повозки рычат, девки голий, лавки стеклянний — где я?
— Танюш, по ходу, ты права. У тебя мобильник работает? Похоже, и правда псих.
Нам бы соскочить. Так, пока мы несемся, это нереально, поломаемся на фиг. Ты не помнишь, как Бирона звали?..
— Эрнст Карлович.
— Ага. Эрнст Карлович, а куда спешим-то? Может, остановимся, прогуляемся по скверику какому?
Бирон, или актер, поднял голову и, зыркнув на Никиту, сказал совершенно по-русски:
— Какое уж гулянье, охранка везде. В Митаву, говоришь?.. Ну и то неплохо.
Мы переглянулись с Рыжим и поняли, что мозг уже кипит — прыгать отсюда надо.
Срочно. Быстро. Сейчас!
Ну мы и прыгнули, распахнув дверцу кареты, — сначала Кит, так как с краю сидел, а следом я.
Взвизгнули тормоза, и в двух метрах от нас остановилась «девятка» с развороченной мордой. Мат-перемат и все такое прочее. Мы с Никитой, разбросанные по кустам. ГИБДД и скорая помощь, а потом — лица ребят.
— Ну ты как? Нормально?
Всё, спать. Спать и отдыхать от фантасмагорий.
Неделю мы отвалялись в клинике. Ребята приходили ежедневно и рассказывали всякие байки. Самыми интересными были рассказки про домик с башенкой, безумную старушку и повесившихся влюбленных.

Домик с башенкой, или Ярославский Ромео

Эта история началась в середине XIX века. Был у одного генерала (история умалчивает о его имени) молодой сын. И влюбился он в одну прекрасную девушку. Но, как часто случалось тогда, брак оказался невозможным: она приходилась генеральскому сыну отнюдь не ровней. Юношу это не остановило, и он попросту сбежал из отеческого дома вместе с любимой. Разъяренный папаша разыскал беспутного сыночка и заточил его в своем доме. Это не охладило любовного пыла ярославского Ромео, и он выпрыгнул со второго этажа. Итог — перелом позвоночника и инвалидная коляска. Когда родительский гнев угас, генерал велел разыскать девушку, но не смог. Тогда, в утешение сыну, он велел надстроить над домом башенку, из которой был виден город со всех сторон, и поселил в ней сына-инвалида. Так до самой смерти юноша с ранней зари до поздней ночи всматривался в улицы города, надеясь увидеть свою любимую.
И теперь, говорят, в отреставрированной башенке запоздалые прохожие временами видят свет тусклой свечи, освещающий печальное лицо молодого человека.

Повесившиеся влюбленные

Все жители Ярославля знают знаменитую табачную фабрику, которую основал местный купец Федор Вахрамеев, но только единицы смогут указать дом, где он жил. Хотя это весьма примечательное здание по улице Некрасова, 39, видели почти все. Но речь не об этом. Важно, что этот дом имеет сразу двух призраков. Их часто видят сотрудники банка, который нынче располагается в доме.
Как-то давно Вахрамеевы взяли к себе в семью на лето маленькую дочь своих дальних родственников, да так и осталась девочка у них (родители то ли просто померли, то ли погибли). Шли годы, девочке исполнилось шестнадцать, а в это время в доме появился новый управляющий. Любовь вспыхнула почти сразу и продолжалась почти год, но перерасти в серьезные отношения не смогла по причине юного возраста девушки.
А в один прекрасный день решил Вахрамеев отправить молодую воспитанницу в заграничный пансион. Как ни сопротивлялась девушка решению названого отца, все было тщетно. Не могли молодые перенести такой долгой разлуки, и в ночь перед отъездом все и свершилось — девушка потеряла невинность. А затем и жизнь: оба они повесились на одном крюке в этом самом доме и до сих пор вместе бродят по коридорам банка с улыбками на лицах, пугая охранников.

Безумная старуха

А вот этот призрак терроризирует самый населенный дом Ярославля, построенный во времена коммунистического гигантизма. Ни для кого не секрет, что стоит он на месте старинного Крестовоздвиженского кладбища. Остаток кладбища сохраняется и по сей день, почти вплотную подходя к подъездам дома. Легенда гласит, что, как только кладбище начали срывать, к рабочим стала подходить старуха в черном платке и умолять бросить работу — там похоронен ее сын. Умоляла до тех пор, пока они не дошли до самой могилы. Место захоронения уничтожили, а на стройке стали происходить странные вещи — рабочие спивались, сходили с ума, падали с лесов, это место стали считать проклятым, народ оттуда повалил. Но волевой рукой власти туда стали направлять бригады из других городов — и дом-кишка был построен, ознаменовав собой победу над суевериями и традициями. Многие из тех, кто покусился на кладбище, кончили плохо. А безумная старуха в черном платке до сих пор выходит в сумерках со стороны церкви к дому и медленно обходит дом, оплакивая своего сына.
22 июня нас выписали из больницы. Тем же вечером мы отправились на Рыбинское водохранилище.

Советский Китеж-град (город Молога)

Теперь уже и не вспомнить, кто первый предложил туда отправиться, но сообщение, что на дне водохранилища — затопленные села, целый город и 294 человека, которые заперлись в домах и остались под водой, — заинтересовало всех.
До водохранилища добрались, когда уже совсем стемнело. Обшарив фонарями несколько полянок, нашли место для стоянки. Развели костер и кое-как поставили палатки. С ужином решили сильно не заморачиваться, а просто поджарить шашлыки, которые ребята замариновали еще в Ярославле. Побренчали на гитаре, искупались. Некоторые, особо перебравшие джина, попрыгали через костер, вспомнив, что через три дня — ночь Ивана Купалы, тренировались, наверное. Потом просто сидели и смотрели на огонь, а Йола рассказывала, что они такого интересного тут нашли, что мы приехали сначала именно сюда, а не по ранее намеченному маршруту «Вологда — Онежское озеро».
— В общем-то никакой мистики тут нет, но место явно к светлым не относится. Более того, здесь самоутопились почти триста человек. Рыбинское водохранилище — вот куда мы приехали. Оно планировалось как самое большое по площади искусственное озеро в мире. То, что пришлось пожертвовать сотнями тысяч жизней, более чем шестьюстами деревнями, древним городом и чудотворной иконой, никого не волновало.
Здесь не было чужих агрессоров, которые готовы были спалить города и села, от которых уходил под воду Китеж. Не было князей, спасающих город. Зато были партия, СССР и приказ Сталина — создать водохранилище. И вот ушли под воду — 3645 кв. км лесов, 663 деревни, 1 город (Молога) и 294 человека. На строительстве, по рассказам местных старожилов, ежедневно закапывали по 1000 рабочих. Здесь, на создании Рыбинского гидроузла, по одним данным, погибло 880 тысяч, по другим — 910 тысяч заключенных, осужденных по 58-й статье — так называемых «врагов народа». Десятки тысяч остались навечно замурованными в бетон плотины.
Вот что через день мы услышали от местных старожилов: «Каждый день перед нашим домом проходили отряды заключенных. Утром за ними ехала телега с инструментами, вечером на этой же телеге увозили трупы. Кладбище было настолько переполнено, что людей хоронили совсем близко к земле. Из могил торчали ноги, руки. А по радио нам говорили, что труд строителей — это „жертва ради счастья потомков“».
По рассказам очевидцев, о будущем переезде жителей начали предупреждать еще в 1936 году. Никто не поверил: как же так? Зачем? Просили отложить переселение хотя бы до весны, авось наверху передумают. Но уже появились первые «строители» — для сооружения ГЭС (Волгострой) был организован отдельный лагерь заключенных (Волголаг). И Волголаг, и Волгострой находились в ведении НКВД и были, по сути, одной организацией. В 1936 году «контингент строителей» составлял почти 30 тысяч и рос каждый год. Но местные продолжали не верить и надеяться на чудо. Дети все так же бегали в школу, а после занятий таскали на стройку еду странным изможденным и измученным рабочим.
Постепенно строительство расширялось, и появились землемеры. Местные судачили, что да как, и происходящее по-прежнему казалось им нереальным. Но вот взорвали первый храм, и народ в ужасе понял, что все это — взаправду. Построенные на века, храмы по-своему сопротивлялись безбожникам — некоторые церкви при взрыве поднимались и опускались на прежнее место.
Сопротивление людей медленно, но верно сломали. И вот настал момент, когда 13 апреля 1941 года началось наполнение основной чаши водохранилища — то есть если раньше вода сочилась, то теперь она хлынула потоком.
Но 294 человека остались в своих домах и, наглухо закрывшись, наотрез отказались от «спасения». Вот дословный текст рапорта начальника мологского отделения лагпункта Волголага, лейтенанта госбезопасности Склярова вышестоящему начальнику, майору госбезопасности Журину:
«В дополнение к ранее поданного мною рапорта докладываю, что граждан, добровольно пожелавших уйти из жизни со своим скарбом при наполнении водохранилища, составляет 294 человека. Эти люди абсолютно все ранее страдали нервными расстройствами здоровья, таким образом, общее количество погибших граждан при затоплении города Мологи и селений одноименного района осталось прежним 294 человека. Среди них были те, кто накрепко прикрепляли себя замками, предварительно обмотав себя к глухим предметам. К некоторым из них были применены методы силового воздействия, согласно инструкции НКВД СССР».
В 1947 году под водами новоозера скрылись селения и город, о которых упоминалось еще в 1149 году. А самое главное, что под водами озера осталась икона Смоленской Божией Матери. Вот ее история.
В 1616 году, когда шведы опустошали окрестности Пскова, схимонах Дорофей услышал голос Матери Божией, вразумивший его возвратиться на родину. Сам он был родом из села Никульское близ Мологи. Сказала Богородица Дорофею: «Возьми с собой в дальний путь потускневший список иконы Смоленской Божией Матери да отправляйся немедля».
Обрадованный инок снял указанную икону, и чудесным образом потускневший образ Одигитрии-Путеводительницы просиял, и заиграли краски, и стали они столь яркими, как будто только вчера положили их.
Однако настоятель монастыря усомнился в словах Дорофея, а тот пошел в свою келью и стал истово молиться, прося заступничества Богородицы.
И Та услышала эту молитву.
Ночью Она явилась к настоятелю во сне и, с гневом глядя на него, молвила: «Зачем препятствуешь ты старцу Дорофею идти с моим образом на родину?»
Проснувшись, настоятель объявил братии о видении, собственноручно взял обновившийся образ и отдал его старцу Дорофею, благословляя его в путь.
Не дойдя до Никульского семь верст, на берегу речки Черная Юга, Дорофей вдруг почувствовал нечеловеческую усталость и, поставив икону на дереве, лег под ним и в тот же мигзаснул.
Проснувшись, хотел он продолжить свой путь, но Богородица явила свою волю. Несмотря на все старания, не смог Дорофей сдвинуть икону с места: образ как прирос к дереву. Долго старец пытался оторвать икону от ствола, до тех пор пока не услышал голос от иконы. «Зачем напрасно ты стараешься снять образ Мой? — спросила Богородица. — Здесь желаю видеть обитель для иноков, в ней и пребудет образ Мой навсегда, и с ним благодать Моя и сила».
Так и возник Дорофеев югский монастырь. И простоял почти четыреста лет, а в двадцатом веке скрылся под водами Рыбинского водохранилища.
Вот с этими сведениями мы и прибыли сюда, в село Легково, как оказалось на кладбище, где похоронены и замурованы около миллиона людей, затоплены храмы и церкви.
Наутро — но решив хорошенько отоспаться — мы планировали взять лодки или собрать байдарки и посмотреть, что и как. Нас сильно заинтересовало то, о чем мы прочитали в Пнете: что в штиль и солнечную погоду видны улицы деревень и храмы. Эх, жаль, аквалангов нет.
— Ну как это нет, — хмыкнул Юлик, — я взял парочку до Вологды. Только там мы их должны вернуть. — Улыбнувшись Чеширским котом, он победно посмотрел на нас, с недоверием глядевших, как он достает из своей палатки два гидрика и баллоны. — Крутяк?
— Ну, Юлик, ну ты даешь! Где взял? Почему не сказал? Ну ты, блин, жучара, и как мы не заметили-то? Ну ты умничка, Юлик, ну молодчинка!
Засмущавшийся бугай — это нечто.
— Да какая разница! Ну у знакомых взял, обещал в Вологде их знакомым отдать. — И совсем тихо пробормотал: — Только никто об этом не знает.
— Стырил! Стырил ведь, да?
— Ничего не стырил! Я записку оставил и сообщил, что через пару дней верну, ну на крайняк через три, и бутылку пообещал на следующий раз — виски двадцатилетнего, между прочим.
Юлик подрезал костюмы со всеми прибамбасами у ярославских коллег-журналюг, к которым ребята ходили в гости, пока мы с Рыжим отлеживались в больничке. Там онс хозяином квартиры натрескался, поговорил за жизнь, и тот, щедро махнув рукой, пьяно сказал: «Забирай! Мы в отпуск только к сентябрю, так что, Юлька, хватай, а то убежит».
Юлька и взял, но, видимо, какой-то червячок совести его грыз, и этот наглец оставил записку: мол, спасибо, друган, за костюмы, верну дня через два Пашке в Вологде. С меня, дескать, двадцатилетний бутыль вискарика.
Да, в общем-то, и ладно. Только придется лодку искать нормальную — с байдарки особо не поныряешь. Да и вообще хорошо получилось — допуск есть у меня, у Рыжего, Йолки и Юлика, а все остальные пусть сушат весла. Так, теперь бы еще чехол для подводной съемки найти. Ладно, утром.
Утро пришло солнечное, безветренное, приятное и задорное. Я выползла из палатки первой. И, стоя на карачках, замерла в шоке. Представьте себе: вы вылезаете из палатки, одновременно ползете и потягиваетесь, зеваете и жмурите глаза от солнышка, и вдруг понимаете, что перед вами — что-то нереальное. Моргаете и вглядываетесь.
Передо мной лежало озеро, и ни единой рябинки на воде, а из него. вырастала колокольня храма. Вот — просто озеро, и из него — торчит колокольня. Честно, я от этого нереального зрелища впала в ступор. А обретя, наконец, возможность двигать глазами, увидела еще в нескольких местах часовни и разрушенные верхушки храмов. Вот это да! Вот это так бывает? Вот это Китеж, вот это я понимаю! Надо наших будить.
Но вместо этого я достала фотик и начала отщелкивать кадры. Решив, что пока никого будить не буду, искупалась и принялась за завтрак. Костерок разгорелся моментально. Бросив в середину четыре камушка, я сделала импровизированную плиту и достала ярославское приобретение — сковородку. Блины у нас будут на завтрак, блины! Минут через сорок на запах стали выползать мои сони.
Кстати, если кто-то захочет в походе нажарить блинчиков, то сообщаю: ничего сложного в этом нет. Надо только подольше прокаливать сковородку и в тесто добавлять в два раза больше оливкового масла, чтоб блины не пригорали. А какой вкус. мммм, пальчики оближешь. Нет, правда, на самом деле все просто. На 8—10 человек берем три упаковки 22-процентных сливок и литр 3,5-процентного молока, девять яиц, по 1 столовой ложке сахара на каждый литр молока, ванильный сахар — 2 ложки столовых, приправу к кофе и десертам, куда входит корица и мускатный орех, соль — ну три-четыре щепотки, и муки столько, чтоб тесто получилось как жидкая сметана. Вот так вот на глаз я обычно и готовлю десертные блинчики. Если вы в походе, просто налейте в тесто стакан растительного масла. То, что это великолепие готовится на открытом огне, придает вкусу сладких блинчиков еще и аромат дымка.
В общем, завтрак удался: когда все уже готовы были съесть друг друга, на походном блюде покоилось порядка ста блинчиков. В это же время в котелке поспевал кофе с корицей и кардамоном. В общем, можно сказать, что наша любовь к сибаритству получила колоссальную подпитку.
На столь чудные запахи подобрались соседи-туристы — с нелепыми просьбами и вопросами. Мы улыбались и понимали, зачем они сюда приползли. Нет, понятно, что блинов им не обломится, а вот несколько чашек кофе мы им все же подарили. За что, собственно, и получили несколько советов по нырянию и поискам интересных фишек на дне.
После завтрака началась сиеста — часа на три, а уж потом, когда Юлик одолжил лодку с мотором в обмен на одну из наших байдарок, началось то самое интересное.
Определившись, куда, мы поплыли в сторону затопленной Мологи. По ходу настроили рации, GPS. Пока мальчишки направляли лодку, мы упаковали фототехнику в термоупаковку.
Километра через три подобрались мы к Шумаровскому острову. Первое, что бросилось в глаза, были руины храма Воскресения Господня, которые до сих пор поднимаются из воды. Сейчас это действительно практически руины, но четко видна булыжная мостовая, ведущая из-под воды к храму. Кованые решетки окон, петли ворот валяются на берегу. Зрелище поистине ужасающее.
Мы отсняли весь остров и, наметив в навигаторе маршрут к Мологе, продолжили движение к намеченной точке. Еще через четыре километра мы увидели навигационный буй с обозначением «М-1». Метрах в пятистах от него, по интернетовским данным, и должен находиться город Молога. Малым ходом мы проходим эти пятьсот метров и бросаем якорь. Глубина — метра два с половиной. Первыми идем мы с Рыжим. Одеваемся, ныряем. Хотя «ныряем» — это слишком громко сказано для такой глубины. Просто опускаемся под воду. И попадаем в иной мир.
Все дно под нами сплошь усеяно битым кирпичом и всяческим не гниющим мусором. Стараясь не баламутить песок и ил, плывем осматривать Мологу. Жутковатое, конечно, зрелище — вот так вот плыть и видеть под собой мертвый город.
Подальше заметили полуразрушенный дом. Подплыли и оказались на улице. Тут были и каменные домики, и остатки деревянных строений. Теперь тут жили рыбы. Они вплывали в дома и выплывали обратно, практически не обращая внимания на, по их мнению, еще двух странных рыб. Осмотревшись на жутковатой подводной улице, мы решили вплыть в один из наиболее хорошо сохранившихся домов. Дверь дома осыпалась и сгнила, и мы проплыли в темный проем. Внутри было абсолютно пусто, но ведь и понятно: хозяева уехали и забрали весь скарб. Мы решили обследовать еще несколько строений — везде царила пустота. Минут через тридцать, в девятом по счету доме, мы обнаружили кастрюли и прочую утварь. Интересно, почему их не забрали? Знаками показываю Рыжему, что, мол, плывем вглубь дома. Как мы ни старались, но воду все же взбаламутили. Луч фонаря выхватил из темной мути спинку железной кровати. Знаете, раньше такие были — с панцирной сеткой и с шариками на спинках. Я, помню, очень любила их откручивать, за что мне периодически попадало от бабушки.
Подплыл Кит со своим фонарем и полностью осветил кровать. На проржавевшей панцирной сетке лежали кости. Настоящие человеческие. Я от ужаса чуть загубник не выпустила. Дернувшись, я еще больше взбаламутила воду. Никита показал — «ждем». Через какое-то время снова можно было рассмотреть страшные останки на кровати. И тогда мы увидели, что здесь — не один человек. Скелетов было два, и, судя по всему, они лежали в обнимку. «Вот это да. — пронеслось у меня в голове. — Это же наверняка из тех трех сотен самоутопившихся. Надо бы собрать кости и похоронить по-человечески.» Никита в это время уже отвязал от пояса мешок и начал собирать останки. Чуть позже мы осмотрели все помещение и увидели остатки иконы. Ее мы тоже забрали с собой. Выплыли из дома и отправились вверх по улице — к предполагаемой церкви, чья часовня выступала из воды.
Вход оказался завален битым кирпичом, а все окна забраны ажурными решетками, однако настолько испорченными водой, что Кита, поднапрягшись, выворотил-таки одну из проема. Мы посветили фонарями и, посовещавшись жестами, протиснулись внутрь. Темнота, тишина и пустота. Конечно, мы не нашли там икон и прочей церковной утвари: все увезли перед затоплением. Но зато наткнулись в одном из углов на россыпь серебряных крестиков. Видимо, раньше тут была лавка, в которой продавали свечки. Покопавшись в иле, нашли еще кольца и тоже припрятали в мешки. Еще немного поплавав, внутри нашли-таки пару окладов от икон и подсвечник. И тут, глянув на часы, поняли, что пора уже подниматься на воздух.
Юлик с Йолой, увидев нас, подвели лодку поближе.
— Ну что? — Йолка от нетерпения аж подпрыгивала.
— Да вот кости вытащили со дна, в доме одном нашли, — наверное, тех, кто решил не покидать свое жилище. Похоронить надо бы по-человечески. — Кита кивком показал на мешок. И продолжил: — В церковь заплывали, там крестики нарыли и колечки церковные.
Все собрали, потом нашим раздадим. Вообще, жутковатое погружение. Темно, дома стоят разрушенные, рыбы плавают, бррр. — Он передернул плечами. — Я туда больше не хочу. Давайте на берег, что ли, все расскажем и находки рассмотрим.
Ребята, заметив издали, что мы приближаемся, с нетерпением пританцовывали на берегу и приветственно махали руками. Не успели мы сойти на берег, как были осыпаны градом вполне ожидаемых вопросов:
— Ну что? Ну как? Рассказывайте!
— Сначала обед, потом рассказ, — категорично заявил Юлик, и мы, гордо неся мешки, направились к костру. — И еще, кто-нибудь, — добавил Юлик, — достаньте оборудование из лодки, а то притомились мы.
Если раньше Юлика просто побили бы камнями, то сейчас все сошло с рук, и народ метнулся к лодке — выносить гидрики и баллоны, а вторая половина к костру — наливать нам в миски суп.
В перерывах между ложками мы рассказали про наше погружение и про крестики. Про кости рассказать не успели, потому что Ленка уже метнулась к мешку. Дальше был истошный визг и ее трясущиеся руки. Ну не успели мы рассказать.
Вечером решено было найти сухой пригорок и предать найденные останки земле. Конечно, мы не знали ни имен, ни фамилий покойных, но мальчишки вырезали крест и, пока еще не село солнце, мы похоронили тех, кто держался за свой дом до последнего.
Крестики и кольца достались каждому, а что осталось, мы раздали соседям и оставили себе, чтоб подарить близким. Не у каждого ведь есть такие нательные кресты из затопленного храма. Уже будучи опять в Вологде, зашли в первую же попавшуюся по пути церковь и отдали оклады и подсвечник батюшке, рассказав, откуда у нас это взялось. Нас благословили на дорогу, и мы отправились на Онежское озеро. Там нас ждал загадочный остров Большой Климецкий. Какие тайны хранит этот небольшой кусок суши, ставший средоточием мистических событий Онежского озера, нам предстояло узнать совсем скоро.

Карелия и Кольский полуостров. Мистика Севера

Тайны Большого Климецкого

В Петрозаводске мы скинули своим знакомым байдарки и взяли попользоваться надувные лодки, подвесные моторы и несколько емкостей под бензин. Заправились и следующим утром около шести отправились на остров. Дошли. Старый сосновый лес и песчаный берег в несколько километров длиной. Красота неимоверная. Говорят, в далекие времена на этом острове находилось одно из крупнейших в Карелии языческих капищ.
Перво-наперво занялись обустройством лагеря и приготовлением еды. Сначала дом и пища, а потом уже — красоты и тайны. Странным выглядело то, что, кроме нас, на берегу не было ни души, и это в конце июля. Мы решили обосноваться тут дня на три-четыре — отдохнуть, покупаться, расслабиться перед следующим рывком на Соловки. Обсудили переход на Кижи и решили, что, наверное, туда все же сплаваем, но завтра. Тайн там темных нет, но посмотреть хочется, раз уж рядом оказались.
Часам к четырем вечера мы поняли, что нам — скучно! Ленка и Мишаня остались в лагере (ну да, да, конечно, — роман и все такое прочее), а мы, утвердившись в мысли, что соседей у нас тут нет, отправились изучать окрестности.

Дыра во времени

Сосновый лес — это все-таки настолько красиво и умиротворяюще. Мы шли по моховому ковру, изредка наклоняясь к ягодам брусники, а потом пошли белые грибы — один, второй, третий. Так началась «охота на белых». Их было много, очень много. Так много, что мы уже набили два полиэтиленовых пакета, а белые все выглядывали и выглядывали из-за кочек.
— Все, ребята, хватит. Пошли к лагерю, темнеет уже, — решительно остановились Рыжий и Юлик. — Да и грибов скоро не будет видно.
И тут мы поняли, что не знаем, куда идти. Заблудились. Пипец!
— Так, — взял себя в руки Рыжий, — давайте рассуждать здраво. Остров лежит на северо-восток от Петрозаводска. Навигатор кто-нибудь взял с собой? Нет? А-атлично! Тогда пытаемся определить, где находится юг. Приметы какие-нибудь кто-нибудь помнит?
Тань, ты спортивным ориентированием увлекалась.
— Кита, я никогда не увлекалась этой фишкой, это супруг моей тетушки был тренером.
— Ну что-нибудь ты же помнишь?
— То же, что и все. Смола больше выступает на южной стороне ствола хвойного дерева, муравьи устраивают свои жилища с южной стороны дерева или куста и делают южный склон муравейника более пологим, чем северный. Кора березы и сосны на северной стороне темнее, чем на южной, а стволы деревьев, камни, выступы скал гуще покрыты мхом и лишайниками тоже со стороны севера.
Мы ходили от дерева к дереву, пытаясь определить, где же юг, а потом уже выяснить направление юго-восток и попытаться вернуться к лагерю. Особой паники не было, потому что остров по-любому не больше тридцати пяти километров в длину, и потеряться мы тут — точно не потеряемся. В итоге определились с направлением и пошли. Грибы также тащили с собой, но больше не собирали. Шли мы, шли и вышли на полянку. Вот так вот буднично и вышли на полянку с черным камнем ровно посередине. На камушке были высечены какие-то непонятные буквы или знаки.
— Ух ты ж, ни фига се. — протянул Юлик. — Эх, жаль, камера осталась в лагере. Интересная поляночка, надо хоть потом сфоткать ее. А может, присядем передохнем?
— Ты чего, совсем на голову больной? — Йола покрутила пальцем у виска. — Помнишь, что в Инете писали про этот остров? Присядем тут, и — дней на тридцать. Во времени потеряемся. Так, не фиг рассиживаться, пошли искать лагерь!
М-да, и правда, что это мы?.. А ведь притомились мы уже знатно, но просто так откидывать разные истории этого острова — тоже не след. Вот, например, какие истории вычитали мы в Пнете перед посещением этого острова.
«Случай, который произошел на острове в 1973 году, взбудоражил все местное население. Это случилось в самом разгаре лета. Группа работников Петрозаводского рыбокомбината во главе с капитаном судна решила отправиться на рыбалку. В конце рабочей недели, в пятницу, несколько рыбаков отправились на рыболовецком судне на остров. После продолжительной недели всем хотелось хорошо отдохнуть и немного расслабиться на природе, набраться свежих сил.
Два рыбака попросили их высадить на «Старом монастыре», они решили порыбачить отдельно от всей группы, а сами попросили забрать их на обратном пути в воскресенье. Остальные сослуживцы отправились дальше, в рыбацкий домик, который был выстроен для любителей рыбной ловли. Рыбацкое место полностью отвечало запросам рыбаков, здесь было и кострище, и стационарный мангал, и даже припасены дрова.
Два товарища поставили палатку, устроились и стали ловить рыбу. Довольные тихим и спокойным отдыхом, они благополучно переночевали на свежем воздухе и с самого субботнего утра принялись готовить нехитрое пиршество. Они решили, что один из них, Алексей, отправится в лес за дровами, а другой будет чистить свежую рыбу. Прошло уже больше часа, Алексей из лесу не возвращался. Его друг решил еще немного подождать. Скоро ему, по всей видимости, было уже не до обеда и не до рыбы, он пошел в лес искать друга. Прошло несколько часов, поиски оказались безуспешны. В голову рыбака приходили нехорошие мысли. Что же могло случиться с Алексеем? На ум все время приходило уже что-то жуткое. Переночевав еще одну ночь, рыбак уже не мог дождаться товарищей, чтобы им рассказать про случившееся.
Наконец судно причалило к берегу, и, узнав о происшествии, вся группа направилась прочесывать близлежащую территорию. Искали Алексея до самых потемок, но так и не обнаружили. Приехав в Петрозаводск, они сообщили о случившемся в милицию. На следующий день поиски возобновились, но так никого и ничего не обнаружили, не было даже никаких следов, словно человек провалился сквозь землю. Поиски велись еще несколько дней, а потом, когда надежды не осталось, прекратились.
Прошло уже более месяца, и вдруг через 34 дня с момента исчезновения потерявшийся сам вышел на каких-то случайных рыбаков. От его вида они испытали шок: он был совсем истощенный и весь в грязи.
Когда его доставили домой, им сразу же заинтересовались соответствующие органы, которые записали историю его исчезновения, но она так и осталась засекречена. Из этой истории известно только одно — что все эти дни он был в сознании. Подробности своего исчезновения он не поведал даже своим друзьям».
«Еще один странный случай произошел в 2008 году. Один деревенский житель из Кижей отправился на остров на лодке. Причалив к берегу, он пошел собирать сучья для костра. Решив не терять лодку из виду, он отправился недалеко, так как был уже много наслышан о «странных историях», происходящих на этом острове. Когда он набрал дрова, то с удивлением увидел, что перед ним — его лодка, причаленная к берегу. Он не поверил своим глазам: ведь он шел в противоположную от лодки сторону, а она оказалась здесь. Растерявшись, он решил зайти в заросли, но и там увидел берег и свою же лодку. Так ошарашенный любитель природы проделывал несколько раз, и результат был тот же. Словно перед ним был мираж. Бросив дрова, он направился в другую сторону. Увидев наконец свою настоящую лодку, он сел в нее и сразу же отчалил домой».
Очевидцы рассказывают и другие странные случаи, произошедшие с ними на острове. Например, молодая компания из Петрозаводска, которая приехала на отдых, почувствовала, как песчаный берег ни с того ни с сего начал содрогаться, а затем по всему песку пошла странная вибрация. Через несколько минут послышался пронзительный звук, который нарастал с каждой секундой. У всей компании разболелись головы, а зрение вдруг ухудшилось. Кто-то из них успел крикнуть, что нужно скорее бежать к лодке. Они так и поступили. Странный звук исчез, а они перебрались в людное место. Долго еще обсуждали они этот случай, но так и не поняли, что же это было. И с ужасом думали, а что бы с ними стало, если бы они остались там?
Часа через полтора мы уже почти в темноте вышли на берег и метрах в пятистах увидели костер и наши палатки.
— Ребят, а вы не охренели? — были первые слова оставшейся в лагере парочки. — Вас не было почти восемь часов. Мы уж не знали, что и подумать.
— Каких восемь? — Юлик посмотрел на часы. — Мы вышли отсюда в начале пятого, а сейчас половина девятого.
— Выброси свои часы, придурок. Ничего, что сейчас почти два часа ночи? Мы уже пересрались тут по полной программе, думали МЧС вызывать — вас разыскивать.
— Два часа ночи?! — почти в унисон пропели мы. — Вот это финт. Все же сыграл с нами остров в свои игры. Легко, надо сказать, отделались.
— Ну ладно, ладно. Простите, ребята, кто ж знал. Зато мы грибов кучу принесли.
— Да засуньте себе эти грибы знаете куда! — услышали мы в ответ.
— Сейчас покушаем, потом все почистим и сушиться повесим, — не обращая внимания на бурчание, сказала Йолка. — Как раз к отплытию можно будет в мешочки разложить и до дома припрятать. — Йолка-миротворец как всегда нашла нужные слова и тональность, чтоб снять напряг. Умница.
В общем, сели ужинать-ночевничать, попели под гитару и расползлись по палаткам.
В середине ночи меня что-то разбудило. Открыв глаза, я пыталась понять, что же это могло быть. Вокруг стояла тишина. А утром оказалось, что пропал Мишаня. Наш милый увалень — фотокор, фрилансер и просто прикольный парень. Йолка ничего сказать про исчезновение не смогла.
— Ну спала я. спала. Не знаю я, как и когда он испарился. Может быть, за грибами ушел.
— Народ, — позвал от берега Рыжий, — лодка одна пропала! Наверное, Мишка вдоль острова решил пройтись. Хоть бы записку оставил, сука.
Часа через три мы услышали тарахтение мотора и узрели нашу лодку. Мишка, не подозревая о страстях, кипевших в его отсутствие, махал над головой руками и что-то пытался показать.
Ну, в общем, все оказалось в порядке. Просто Мишаня в четыре утра отправился на рыбалку и притаранил нам почти двадцать килограммов рыбы. Мы его простили только по одной причине: в лодке лежала стерлядь больше метра и килограммов на двенадцать. Надо сказать, что поймать ее — крайне сложно. В Волге ее ловят сетями. Говорят, что она захаживает и в Онежское озеро. Видимо, как раз для нас и зашла. Кроме онежского осетра, Мишаня поймал несколько красивых палий и пару хариусов. Палий мы засолили, из хариусов сделали уху, а стерлядь закоптили. Перед тем как закоптить царь-рыбу, ее хорошенько просолили, а потом уже соорудили походную коптильню. Мальчишки вырыли две ямы и соединили их ходом, затем в одну из ям положили решетку из прутьев, а в другой развели костер и, набросав поверху него сырой травы, прикрыли сверху какой-то железякой, найденной на берегу. Именно из-за нее и было решено стерлядь закоптить.
В ином случае мы бы просто сделали шашлык. Костер горит, дым идет не вверх, а по ходу в соседнюю яму к нашей рыбке. Коптили весь день, часов восемь, чтоб наверняка. В итоге рыбка получилась — просто объедение.
Тем же вечером мы все-таки узрели одно из настоящих чудес Климецкого острова.

Призрачная девушка

Солнышко уже готово было опуститься в воды озера, когда Юлик, отошедший по своим надобностям, вдруг лосем влетел на стоянку и, плюхнувшись у костра, трагически прошипел:
— Там могила на пригорке, а у могилы девушка сидит прозрачная. Я ее сфоткал, и она получилась. Смотрите.
Мы, несколько скептично переглянувшись, взяли из чуть подрагивающих рук камеру и открыли кадр. На цифровом снимке и правда виднелась могила со старым большущим крестом. Странно, что мы раньше ее не заметили. Никакой девушки на кадре не было, о чем мы Юлику и сообщили.
— Да нет же, наклоните немного экран.
Оп-па, а вот так, смотрите, девушка появилась. Действительно сидит у могильного холмика, что-то типа платочка к лицу подносит.
— Пошли поглядим, — вскочил Рыж, — мне тоже интересно!
Мы на цыпочках, чтоб не вспугнуть девушку, стали пробираться к могиле. Сумерки были уже совсем густые. Дошли, тихонечко раздвинули ветки и увидели могилу со старым крестом. И действительно сидит девушка, буквально сотканная из сумерек. И просвечивает через нее темная листва. «М-да, интересное явление», — подумала я. И тут услышала, как Рыжий открывает фотик и настраивается на ночную спортивную съемку (это когда кадры отщелкиваются с неимоверной скоростью и вспышка работает без остановки).
Дальше все произошло стремительно. Фотоаппарат защелкал, и мы увидели в свете вспышки, как девушка-призрак вскочила, глянула на нас дикими глазами, потом прикрыла рукой с платочком беззвучно кричавший рот и метнулась прочь. Съемка закончилась, в глазах рябило от вспышек. Нам пришлось промаргиваться минут пять, прежде чем мы начали что-то хоть немного различать вокруг себя.
Вернувшись к костру, мы начали обсуждать произошедшее и рассматривать получившиеся кадры. И на них ясно увидели, что зрение нас не обмануло, и девушка — вот она, убегающая фигура с диким взглядом и заломленными руками.
— Ребята, может, все же туман?.. Причудливые погодные условия сформировали плотный кокон тумана, который под воздействием потоков воздуха так вот видоизменился.
— Йлочка, у тебя Инет ловится большой и маленький? Загляни в ящик с менестрелями, может быть, есть что-то про местных призраков. Мы по крайней мере вчера нашли только то, что тут на острове люди пропадают на несколько дней, а вот чтоб девушки бегали.
— He-а, Инета, нет, сорри, давайте расходиться. Только, может, посторожим по очереди на всякий случай, а то стремно как-то.
— Давайте я первая, часиков до двух побдю. Все равно не спится, хоть книжку почитаю, — предложила я.
Рыжий вызвался было остаться со мной, но был отправлен в палатку до собачьей смены.
Все расползлись по палаткам, а я осталась сидеть у горящего костра. Красота, тишина, ветерок с воды потихоньку стал освежающим и зябким. Я залезла под тент и нашла свою непродувайку. Натянула джемперок и куртку.
Возвращаюсь к костру, сажусь. Потом поднимаю глаза. А напротив меня — старушка сидит с клюкой, из коряги вырезанной. Шевельнулась было у меня мысль разбудить наших, но старушка тихонько прошамкала, что, мол, не стоит, да и вообще не надо обращать на нее внимания: «Посижу себе, отдохну и уйду.» Ну не стоит, так не стоит, мы продолжили сидеть молча. Я изредка подбрасывала в огонь веточки, а непрошеная гостья смотрела на огонь.
Прошло минут пять.
— Бабушка, может, вам чайку налить, он у нас вкусный.
Старушка посмотрела на меня и улыбнулась щербатым ртом:
— А что, налей-ка, пожалуй, коль не жалко.
Я налила чай из котелка, который висел чуть сдвинутым от костра, чтоб оставался горячим, но не выкипал. Потом сходила к палатке и положила на тарелку рыбы, пару бутербродов и поставила на чурбачок рядом с бабулей.
— Вот вам к чайку, вы же, наверное, перекусить тоже не откажетесь?
— Ну спасибо, деточка, уважила старуху. А кого на могилке-то видели, хочешь узнать?..
Дождавшись моего кивка, старушка тоже удовлетворенно кивнула:
— Ну так слушай. Дело было очень давно. Еще в шестнадцатом-семнадцатом веках стояли тут три деревни — Михайловская, или Большой Двор, Алферовская и Иевлевская. В Михайловской жил мужик, который по какой-то забытой уже причине один растил дочку. Работал он с утра до ночи, чтоб и накормить дочку, да и приодеть. Девчонка выросла да погуливать стала регулярно. Уж что он ни делал: и уговаривал, и вожжами поперек бил, — все без толку. Одно примиряло его с такой непутевой дочкой: всегда его встречала, все по дому и хозяйству делала, и если б не одно это «но», то лучшей дочери и придумать было бы нельзя. Однажды пришел он домой, а на пороге никто его не встречает. Он — внутрь, и там пусто. Заметался по дому, по двору и обнаружил ее в сарае на сене мертвую, а рядом лежал новорожденный ребенок и был настолько слаб, что даже кричать не мог. Постоянно работая до седьмого пота ради пропитания и содержания, так и не заметил отец, что дочь его принесла в подоле и до последнего скрывала свое постыдное положение.
Чудом удалось мужику выходить внучку, так они и жили. Девочка росла послушной да умницей. К семи годам умела уже печь хлеб, стряпать еду и ходить за скотиной и птицей. Шли годы, мужик состарился, а девочка расцвела. Старик очень боялся, что однажды его любимая внучка оставит его, найдя себе мужа, но девушка пообещала деду, что никогда не покинет его. Шло время, красота стариковой внучки все расцветала, и однажды ее заприметил забредший в лес у деревушки охотник из соседней деревни. Почти каждый день приходил теперь он к околице и пытался заговорить с девушкой. Но все не получалось — не желала замечать его красавица, не нравился он ей. Каким-то злом тянуло от этого охотника, как сказала она однажды отцу. А человек этот и впрямь оказался злым. Поняв, что ничего не добьется от девушки, подстерег он ее в очередной раз в лесу и похитил. Видно, разозлила она его своей неприступностью. В общем, погубил он девушку.
Что с ней сделалось, никто не знает, только пропала она. Долго горевал старик, по лесу ходил неделями, потом слег совсем. Присматривать за ним соседская бабка стала. И вот однажды под утро просыпается она и видит: сидит на краю дедовой постели его внучка, руки над головой его держит и что-то шепчет. А бабка пошевелиться не может, лежит как застывшая, а потом в сон провалилась. В тот день старику лучше стало, а вскоре и вовсе он поправился. Вот только стал он как не от мира сего, и часто видели, что он говорит с кем-то, улыбается в пустоту. Все подумали, что тронулся старик умом, а потом и перестали обращать внимание на его разговоры.
Но однажды соседская бабка, что его выхаживала, припозднилась и шла мимо окон стариковского дома. Там горел тусклый свет. Она, по любопытству своему, и заглянула, а там за столом сидит старик и оживлённо с кем-то беседует, улыбается. Бабка еще ближе-то наклонилась, да и обомлела: напротив сидела старикова внучка! В тот же миг внучка глянула в окошко — прямо в глаза той бабке. Бабка со страху побежала домой и назавтра разнесла по деревне, что, мол, внучка дедова — дома. Собрались все сплетные бабы навестить деда и его внучку, постучались в калитку, но нет ответа. Зашли в дом, а старик в постели лежит мертвый давно.
Похоронили, как подобает по православному обычаю. Да вот только с тех пор видеть люди начали, как на стариковской могиле иногда на закате, а иногда и к рассвету склоняется тень девушки и сидит. Посидит-посидит и истаивает в воздухе. Погост этот все старались теперь обходить стороной, боялись с призраком встречаться. Поэтому и тропинка, что раньше была, давно заросла уже травой.
— Бабуль, это легенда такая местная, да? А сами-то вы откуда будете? Вроде домов-то тут не осталось уже.
— Да местная, — вздохнула старушка, — местная. Всех тут схоронила, кто жил. А теперь рассказала тебе нашу бывальщину, да и пойду, пожалуй. — Она, кряхтя, поднялась с бревна и, порывшись в кошелке, что-то протянула мне: — Держи, девонька, за доброту да за ласку, за то, что старушечьи бредни выслушала да чайком побаловала, держи. Да храни пуще глаза. Этот оберег не раз тебе поможет. — Сказала и, пихнув мне в руку какой-то небольшой предмет, заковыляла в темноту.
Дернулась я было за старушкой, да куда там. Ее уже — как не было. И только зажатая в моей руке фигурка напоминала, что все это была явь.
Разжала я пальцы и увидела: вроде как медальон восьмиугольной формы, на цепочке. На нем — то ли кельтские, то ли славянские знаки вырезаны. Покрутив его, я обнаружила, что медальон открывается, и, нажав на тайную пружинку, стала при свете костра разглядывать, что же изображено на внутренней крышке. А там, на белом и черном перламутре, был лес и множество зверей. Волк, медведь, лиса, заяц, лось, кабан, белка, орел. И все это выполнено с такой тщательностью, что можно рассмотреть волоски на лохматых телах. На второй стороне были изображены гора, дуб и звезда. Закрыв оберег, я повесила его на шею и погрузилась в размышления. С одной стороны, подарок впечатляющий, а с другой — как-то опасливо такие вещи на себе носить. Но дискомфорта я не чувствовала, и потому решила, что оставлю оберег на себе. Тем более что от него словно теплом веяло, как будто всегда моим был. Из темного металла, размером сантиметра четыре, он уютно пригрелся у меня на груди.

Дальше на север

Из Кондопоги, решив не оставлять лодки, отправились мы на поезде до станции Кемь. «Проезжаешь Кемь насквозь, как увидишь колонку, набери воды, потом по перешейку попадаешь в Рабочеостровск. Там пристань, завод по обработке леса, левее пристани жилые дома, за ними бывший пересыльный пункт. Около дома (там снимался фильм “Остров” с Мамоновым) ищи место для стоянки. Магазин в поселке так себе, слабенький. Колбаса и водка». — Такую вот эсэмэску получил Юлик от приятеля, который ходил на Соловки на катамаранах в прошлом году.

Мерячение, или Осталась только Таня

Что-то стало с нами происходить уже на подъезде к Кеми. Мы, посовещавшись, решили ехать дальше. То и дело звучали фразы: «И что нам эти Соловки? Может быть, ну эту Кемь?» — «Давайте дальше, а с проводницами договоримся. Там же интереснее. На Соловках — только лабиринты.» — «А впереди — Ловозеро, Сейдозеро, лопари, шаманы в конце концов.»
Я смотрела на ребят и не узнавала: их как будто зомбировали. Ведь все, все, кроме меня, хотели отправиться на Соловки, а потом уже — Апатиты и озёра. А теперь все выходило с точностью до наоборот — эдакий котик-наоборотик. Всех тянуло к шаманам. А мне, наоборот, хотелось спокойно погулять по Соловецким островам.
В итоге вышли в Оленегорске, поймали частников и со всем скарбом отправились в Ревду.
Дальше и вовсе начались чудеса. Мы делали марш-бросок за броском. Сначала из Кривого до Ревозера. Оттуда почесали пешком. Поймали очередного местного автолюбителя, теперь уже на грузовике, и в три ходки добрались до конца грунтовки у какого-то небольшого озера. Разгрузились и опять же пешком пошли в обход водоема. Берега там топкие, почва, пропитанная водой, раскисла. Ноги отчаянно скользили, временами проваливаясь в черно-коричневую жижу чуть не по колено. Метров через семьсот мы все уделались как поросята. Вы понимаете, имея лодки, моторы и бензин, все поперлись пешком вдоль рек и озер. Это — нормально? Я, не надеясь уже ни на что, все-таки скомандовала привал и сбор лодок. Как ни странно, все послушно остановились и стали молча распаковывать плавсредства. Сказать, что я была в шоке, — не сказать ничего. Ради прикола отправила Рыжего наловить в речке рыбы. Он так же молча кивнул, отошел от лодки, достал удочку, леску и еще чего-то там и отправился. Часа два спустя, когда по моей команде палатки были поставлены и горел костер, а над ним булькала каша, я вспомнила про Рыжего.
Выхожу на берег — «картина маслом»! Это сокровище маниакально ловит рыбу. Рядом уже лежит нехилая горка кумжи, хариусов, щучек. Нам столько не съесть, это точно.
— Рыжий, оставь нам штук пять рыбин, а остальных, какие живые, отпусти.
Ну и что вы думаете, он возмутился? Да ничего подобного! Встал, отобрал пять рыбин покрупнее, а остальных стал кидать в реку.
— Так, Кита, пошли в лагерь. Рыбу разделаешь, посолишь, на углях приготовишь и раздашь нашим.
Он встал и пошел. Более того, он ее старательно разделал, посолил, поперчил, добавил каких-то моих травок, еще и майонезом обмазал. Потом завернул кусочки в фольгу и аккуратно положил на угли. Через минут двадцать раздал еще горячие кульки всему отряду. Тем, кто не брал, просто клал на траву.
Я подала следующую команду:
— Ешьте рыбку, она вкусная.
И все начали разворачивать фольгу и есть. Страшно и непонятно, а главное — молча!..
После того как все покушали, я, вообще ничего не понимая, но на всякий случай подстраховываясь, сказала ребятам:
— А теперь — писать по кустикам и возвращаемся в палатки — спать. В восемь подъем. Йола, на тебе — завтрак и кофе. Разбудишь меня, ладно?
Вопрос остался не то что без ответа, а даже без кивка.
Утро продолжило прежний кошмар. В половине седьмого утра Йола потрясла меня за плечо, мол, просыпайся, и выскользнула из палатки. Я выхожу — завтрак готов, перед каждым пустая миска с ложкой, но все сидят вокруг костра молча и неподвижно.
— Ребята, ну что с вами?! — Я стала перебегать от одного к другому, трясти, но все без толку. — Да что же это такое? Как вас в себя привести? Почему вы все молчите? Вы что, прикалываетесь? Это — новая шутка? Юлик, встань и пописай на костер! — Я в истерике уже городила невесть что.
Юлик молча встал, расстегнул клапан комбеза и начал мочиться на угли.
— Стой, хватит!
Он тут же прекратил мочеиспускание, методично убрал хозяйство в трусы, застегнул комбез и застыл.
«Господи, да что же это происходит? Как мне вывести их из этого сумасшедшего транса?.. Транса?! — У меня в голове закружилась мысль, раскручивая какую-то спираль. — А почему я — не как робот, не как автомат и не прусь неизвестно куда? Почему все — и Дим, редактор весьма известного криминально-новостного сайта Питера, и Ленка, репортер «Невского времени», и Мишаня, фотокор-фрилансер и просто прикольный парень, и Йола, и Юлик, главред городского журнала, в прошлом видеооператор Регионального ТВ в Петербурге, и Рыжий — бредут, как овечки на заклание, а я — в здравом уме? Почему на всех что-то подействовало, а на меня — нет?»
— Так. — Я словно запнулась. Потом взяла поварешку и положила каждому кашу в миску. Рядом поставила кружки с кофе. — Так, — еще раз сказала я, — сейчас мы все завтракаем и моем за собой посуду, а потом собираем палатки и рюкзаки, а затем все вещи грузим в лодки. Идем на малой скорости, внимательно отслеживая коряги. Я иду на флагмане, со мной — Рыжий и Йолка. Во второй лодке — Мишаня и Ленка. В третьей — Юлик и Дим. В три часа дня — привал и обед. Рыжий, ты ловишь рыбу — штук пять-шесть крупных, не больше. Юлик, ты готовишь все для костра, кипятишь воду. Мишаня, на тебе нарезка хлеба и миски-ложки. Дим — ты на раскладке продуктов, то есть помидоры-огурцы. Все — не забудьте пописать.
Наверное, странно это слышать, но, к сожалению, без команды мои ребята даже не справляли естественные потребности. Они морщились, кривились, но терпели.
— Йола и Ленка отдыхают. Все всё поняли? — Ответа я уже не ждала, но, как ни странно, кивнули все.
День, второй, третий мы провели в каком-то механическом кошмаре. Река оказалась довольно-таки проходимая для наших лодок, и к вечеру мы уже были километрах в десяти от Ловозера. Я не стану описывать, как мы пробирались через болотины, которых в этих местах хватает с избытком, — это был кошмар! Командовать отрядом зомби!
И вот на следующий день мы выбрались на чистую воду. Перед нами лежала бухта Ловозера. Еще бросок — и мы на открытой воде. Уже не слушая меня, ребята сами направили лодки к какому-то словно только им известному месту. Без обеда и отдыха мы мчались по водной глади почти до вечера. Вошли в какую-то весьма бурную речку и остановились, войдя в другое озеро, уже когда почти стемнело. Причалили у пологого берега, быстро поставили палатки и развели костер. Круто! Удивительно, что на этой реке-речушке Сейдъявриок мы не пропороли днища!

На Сейдозере

Сейдозеро — довольно мелкое, у берегов часто — скользкие камни, по которым, выходя на воды, приходится ползти на четвереньках. Как мы вытаскивали лодки и вещи, лучше не вспоминать. Но, только мы пришвартовались к камням, наконец-то случилось чудо. Нахмуренные брови исчезли, сосредоточенные лица и морщины разгладились, и минут черед двадцать ребята начали друг у друга интересоваться, а где они, собственно, находятся. Мои пять с половиной дней кошмара закончились!
Когда ажитация спала, я тихонько прошипела:
— Что это было, други?
И на встречные вопросы, а что, собственно, случилось, риторически вопросила:
— А ничего, что вы молча пропахали хренову тучу километров, чтоб добраться до этого озера? Что вы все замолчали еще в Ревде, вели себя как роботы-дебилы?! — Я уже орала дурниной, совершенно не сдерживаясь. — Раскладывали стоянки на автомате, жрали приготовленную мной и не мной пищу, писали и какали по команде и ложились спать, чтоб в шесть проснуться и переть лосями дальше! И если бы не моя команда собрать лодки, так проперли бы весь этот путь пёхом!.. Вот, полюбуйтесь на себя.
Я положила на камень фотик и пошла куда глаза глядят.
Если честно, мне еще казалось, что все это — их дурацкий розыгрыш. И так стало обидно, что я уселась на какой-то камень и как дура расплакалась. Нет, ну вы сами подумайте: пять дней провести в компании идиотиков, которые шага ступить не могут без команды, которые молчат, которые смотрят туда, куда им укажут. А ведь это все родные и близкие люди, друзья. И вдруг, как по мановению волшебной палочки, они просыпаются и делают вид, что ничего не случилось!
Минут через двадцать я поняла, что сижу уже не одна. Вокруг собрались все ребята и девчонки. И, судя по их лицам и молчанию, им совсем не понравилось то, что они увидели на дисплее фотоаппарата.
— Если хотите, то сотрите, — глухо произнесла я.
В тот вечер мы даже не стали ужинать, а просто разошлись по палаткам. Я лично вообще никого не хотела видеть, поэтому, взяв самонадувающуюся пенку и спальник, выдерживающий до двадцати градусов мороза, легла на берегу, натянув сверху антимоскитник.
Утром проснулись поздно, около девяти. Все дружно носили воду, готовили завтрак и отводили глаза. Всем было жутко некомфортно и неуютно в обществе друг друга. Вяло поковырялись в каше и, практически ничего не съев, побрели мыть посуду.
А потом Кита сказал:
— Нет, так дальше просто невозможно! Танюш, давай теперь словами — что было, как было и откуда началось?
И я начала говорить, и потек рассказ, который вы уже знаете. К концу все тихо впали в ступор: и кто ж это нам такую подлянку устроил? И зачем мы тут? «Так, сейчас же снимаемся и отсюда уходим», — было общее решение.
Мы собрались, загрузили все в лодки и. не ушли.

Неожиданная встреча

Не ушли мы, потому что вдруг увидели: к нам подходит группа из трех человек. Все в камуфле, грамотно экипированные, лица закрыты москитными сетками, так что выражений не видно. А в руках — корзинки. Да-да, именно корзинки. И в них — битком подосиновики.
— Ребят, привет, вы только приплыли или уже отчаливаете? — Человек откинул сетку и оказался молодым парнем с широченной улыбкой.
Еще двое оказались симпатичными девчонками лет по двадцать — Василиса и Ольга.
— А меня Вотик зовут, — представился парень. — Потому что Василий Оттович Тиберкин. Проще — Вот, Вотик. — И он снова широко улыбнулся.
Ну Вотик так Вотик.
— Уф, ну и напугали вы нас. Откуда вы тут взялись? — Мишаня медленно положил на дно лодки пневматику (и когда успел схватить-то).
— Да мы тут стоим уже неделю, ждем — может, кто на лодках придет. Нас самих местные сюда доставили, забрать должны дня через два.
— И на кой вам мы на лодках — по озеру катать? — Мы даже рассмеялись над такой нелепицей.
А парень, улыбаясь, кивнул:
— Ага. Понимаете, мы тут все облазали уже и на скале Куйвы были. Везде пофоткали, так вот скалу эту самую очень хочется с воды поснимать, да и посмотреть тоже.
— Так что там, на этой скале? — несколько подозрительно прищурился Никита. Все остальные тоже наморщили лбы, как будто что-то пытаясь припомнить. Что-то ускользающее на грани памяти.
— Да вы что? Это же место силы, самая крутая тайна Сейдозера. Самая местная достопримечательность.
— Вотик, подожди пять сек, ок? Ребята, — обвела я своих взглядом, — а может, останемся? Может, сюда нас и тащило? Ну дошли же нормально. Может, это — подсказка? Давайте. Ну что мы теряем? А так и по местности полазаем — смотрите, как красиво, — грибов насобираем, и на скалу смотаемся посмотрим. Остаёмся?
Все как-то мялись. Ну это понятное дело: кто ж не будет мяться после того, что произошло с ребятами.
Кита, прищурившись, посмотрел на солнышко и несколько неуверенно протянул:
— В общем-то, да, интересно. Я за то, чтоб остаться.
— Вотик, ваша стоянка далеко? А сколько вас вообще-то?
— Да нет, вон, за пригорком, на берегу пониже вашего лагерь разбит, там еще трое остались. Пошли, познакомлю.
— Давай так: вы сейчас к себе, а мы вещи разгружаем из лодок и ждем вас, чтоб в одну ходку и лодки, и шмотки оттащить. Потом завтракаем-обедаем и решаем, куда и как плывем, ок?
Девчонки и Вотик отправились наверх, а мы стали разгружать на берег вещи.
— Вот так поворотец событий, — протянул Юлик. — Ну, может, и к лучшему.
Что же нашли мы на Кольском полуострове? Мы выяснили, что феномен, который произошел с нами, называется «мерячение». Что нойды — лопари-шаманы — знали и знают заклинание, позволяющее вводить людей в состояние зомби. Это заклинание произносилось в виде неожиданного окрика, и человек входил в кеввэ — состояние транса. Потом этому человеку показывали — что надо делать, и он повторял показанные движения, например — колол дрова или мыл посуду. Как выяснилось, изначально это входило в систему воспитания детей. Вырастали очень работящие люди. Так же воздействовали и на лентяев, добиваясь, чтобы они лучше работали. Однако случалось массовое «мерячение» и в других ситуациях — например, во время военных действий: людей ставили в шеренгу, давали ружья, потом звучал окрик, и все ровными рядами шли вперед, спуская курки.
Но — кто? Кто с нами это сделал и зачем? И самый главный вопрос: почему не попала под эту подлянку я? Мы выдвигали разные предположения, но остановились все же на том, что, видимо, кому-то неведомому нужен был хоть один соображающий проводник до конкретного места, а дальше, мол, сами разберемся. Потом, уже когда мы вернулись домой и засели в Интернет, чтоб посмотреть маршрут, по которому шли, то обнаружили почти непроходимую речку Чащу. Нет, она вполне ничего себе река, но не для моторок, даже надувных.
В таких вот рассуждениях мы и вытаскивали на берег вещи.
Вскоре к нам подошли наши новые знакомые и представили своих друзей — на сей раз двоих парней и девушку.
Разместились мы довольно-таки быстро. Лагерь у ребят был сделан на славу. Этакий «Пентагон» — сложенные пятиугольником вокруг костра бревна для сидения. Метрах в семи от него — палатки, поставленные полукругом входами к кострищу. И еще одна предусмотрительная мелочь, которую мы видели на стоянках нечасто, да и сами порой пренебрегали. На высоте пяти метров ребята каким-то образом умудрились натянуть пятиметровое же полотнище брезента.
— Мы, — сказал Вотик, — когда в первый день встали здесь, начал накрапывать дождик, вот и извернулись таким образом. Мы же тут лагерь почти на месяц оборудовали, чтоб уходить дня на два поснимать-погулять и потом обратно. Палатки у нас каркасные, собираются так же, как и ваши, в две минуты, и легкие.
Да, вот еще. — Вотик чуть смущенно почесал пятерней затылок. — Отхожих мест — два. Вон в той стороне — для девочек. Там, — махнул он в другую сторону, — для мальчиков.
Вон там, — указал он, — мусорная яма.
Мы впечатлились. Не часто встретишь сейчас столь цивилизованного туриста.
— А это, — продолжал экскурсию Вотик, — наша лесопилка.
Мы увидели примитивно сколоченные козлы и чурбачок. Неподалеку — поленница.
— Ну, ребята, вы даете. Кру-уто, — протянули мы.
— Да нет, лесопилка — это не наших рук дело. Это тут уже было. К нам местный егерь заходил, объяснил все про эту стоянку, помог кое в чем, а потом попросил дрова заготовить, чуть больше, чем используем. Объяснил: чтоб следующим командам было чем огонь разводить. Там вон веревки натянуты для сушки одежды. Ну вот вроде бы и всё. Да, у нас тут даже банька устроена, — гордо проинформировал он напоследок.
Банька? Он сказал — банька?! Обед был забыт тут же. Мы же грязные, как свинюшки! Пять дней — никаких помывок! Сегодня утром только умылись и обтерлись полотенцами, потому что купаться в озере нереально — вода ледяная. Всё, хотим баньку!
Мы быстро растолковали ребятам, что и как, и походная сауна была отдана в полное наше распоряжение. О том, какой кайф мы получили, смывая в современной индейской темескали грязь, я рассказывать не стану, сами понимаете, что это было наслаждением.
Итак, наши новые знакомые не поленились взять с собой тент от палатки-чума. Палки не взяли, чтоб не тащить лишнего, а добыли уже тут. Чум оказался довольно-таки большим и стоял совсем недалеко от воды, напротив удобного входа в озеро, чтоб можно было с разбегу плюхнуться в ледяную воду. Все же, пока Вотик с Юрой, еще одним нашим новым знакомцем, прокаливали для сауны булыжники, мы успели перекусить.
— Прикиньте, мы тут в лесу смородину нашли и дикий виноград, так что сегодня на обед компот, — сказала Васька-Василиса, разливая по нашим кружкам ароматно пахнущую жидкость с плавающими ягодками.
— Здесь виноград, смородина? — Мы были в шоке. — Да быть такого не может! Тут же север северный.
— А вот попаритесь, вымоетесь, тогда сходим все вместе, я покажу, заодно еще наберем.
Мальчишки принялись таскать в чум раскаленные камни и выкладывать из них горку.
Затем обложили вокруг промоченными несколько дней в воде чурками.
— Это нам егерь присоветовал, чтоб не обжечься ненароком, — кряхтя, сказал Юрий. А Вотик подтвердил:
— Ага, знатный мужик... правильный.
У входа поставили два ведра с согревшейся на солнце водой и котелок внутрь с водой уже из озера.
— Ну, как париться, сами знаете, так что вперед. Вот вам веники. Первая партия — вперед!
В чуме на земле стояли чурбачки, на которых мы вчетвером и расселись. Рыжий плеснул на камни из котелка, и началась баня. О, это чудесное слово! Нет, даже не слово, а понятие — Баня. Пот течет, грязь стекает вместе с ним, веники проходятся по телу, неся за собой волну жара и сбивая въевшуюся в кожу пыль. А через десять — пятнадцать минут выскакиваешь и — нырком в ледяную воду. И так раза три, это ли не кайф?
В итоге, разомлевшие, разморенные и чистые до скрипа, мы целый день провалялись на ковриках перед палатками — ели, спали, гуляли, отдыхали. Вечером замутили псевдоглинтвейн с сушеными корочками апельсина и корицей.
А ночью была гроза — дикая, необузданная. Такая, какая случается только в местах, где человек бывает редко. С жутким громом, буквально подкидывающим палатки, с молниями, рассекающими небо до земли и с ярко светящей луной где-то там, вдалеке, на чистом куске неба. Странная это была гроза. непонятная. нетипичная. И еще — эта полная луна.

Шаманские пляски озера духов

Мы уже разошлись по палаткам, когда Рыжий, заворочавшись, сказал, что не может уснуть, и стал пробираться к выходу. Гроза к тому времени уже стихла и ушла куда-то западнее. Нам с Йолой тоже не спалось, и мы выскреблись вслед за ним. Костер еле тлел.
Взяв пару головней, мы спустились к самой кромке воды и развели огонь там. Сидели, переговаривались ничего не значащими фразами до тех пор, пока Рыжий не завалился на спину и не стал смотреть прямо в небо.
— Ой... — Кита резво перевернулся на живот. — Смотрите, а мы не одни такие ночевничаем. Это кто же решился у подножия скалы лагерем-то встать?
Мы отошли так, чтоб костер оказался за спиной и не мешал вглядываться в темноту, и тоже увидели у скалы Куйвы огромный столб огня.
— Поклонники «Артека», не иначе, — сказала Йола. — Кому еще может понадобиться такой костер?
— Хм. — Кита многозначительно посмотрел в землю. — А может, шаманы?
— И что им нужно? Сейчас не Иванов день, который священен для всех, не полнолуние для обрядов. Ой. — осеклась Йолка. — А ведь полнолуние.
Мне что-то доставляло не сильный, но дискомфорт. Это как. ну вот вы привыкли носить стринги, а потом вынужденно надеваете трусы-парашюты и понимаете, что что-то не то. Вот и у меня было такое же ощущение неудобства.
И кулон-оберег стал вдруг теплым, почти горячим, и словно пульсировал, как всполохи огня над поверхностью озера.
— А может, тихонько на веслах, вдоль берега подойдем, посмотрим?
Это — не я. Я не могла такое предложить. Я вообще спать хочу!
— Тань, ты с ума сошла?
«Да! Да! Уговаривайте меня этого не делать, не надо туда идти!»
— Хотя, — продолжил Кит, — почему бы и нет.
«Нет! Нет, не надо, это были не мои слова. Я не хочу! Это опасно и вообще может быть очень неприятно!»
Это кричала не я, а просто какой-то мой проснувшийся внутренний голос.
Мы тихонько спустили лодку и пошли на веслах у кромки берега. Метров за сто до происходящего действа постарались даже веслами поменьше шевелить.
Подошли почти к берегу и затаились за каким-то кустом. На поляне перед нарисованным на скале гигантским человечком танцевали больше чем тридцать фигур. в масках, в шкурках, с бубнами и палками.
Круто! Мы попали на шаманские пляски. Йола начала снимать все это действо на ночном режиме без вспышки.
И вдруг все на поляне застыли. Вождь этой катавасии покачнулся в одну сторону, и откуда-то зазвучали тревожные звуки барабанов. В другую. И указал вдруг точно на то место, где пряталась наша лодка. И все сорвались с мест в стремлении достать то, на что показывал шаман.
— Ки-и-и-т, мотор!!! Уходим, нас раскрыли!
Кита попытался завести мотор, но тот только чихал и плевался. Но вот движок затарахтел, и мы начали медленно разворачиваться в сторону озера. Слишком медленно. Мы уже почти развернулись, когда десяток рук схватился за борта лодки и нас вытянули на сушу. Мотор захлебнулся в последнем всхлипе и замолчал. Нам предложили выйти, тихо пояснив, что если мы сделаем это сами, то с нами не случится ничего плохого.
Так под белы рученьки нас и повели к костру. Причем так грамотно отделили друг от друга, что мы даже не видели, кто из нас где.
Шли в молчании, и вдруг мой провожатый (или конвоир?) сказал:
— А хочешь увидеть, кем была несколько столетий назад? И всю свою историю вспомнить? Не побоишься?
Вот это предложение.
Все же я собралась с духом:
— А чего тут бояться, знания лишними не бывают.
— Ну тогда давай, сейчас как раз полнолуние, и ты — на шаманском великом месте рядом с черным камнем.
Опять закапал дождь. Его капли падали мне на лицо, и мне лениво подумалось: «Как бы дождик не помешал камланию.»
Но шаман, или кто там вел меня от лодки к камням, вдруг сказал:
— Наоборот, поможет даже. Тучи для Небесного Огня — очень хорошо. А к рассвету небо прояснится.
— Что такое «Небесный Огонь»? — прошептали мои губы. — Молния, что ли?
— Нет, что ты. Это северное сияние. Без него камлать — только время понапрасну терять.
— И откуда здесь взялись такие отличные дрова? Даже толстые березовые чурбаки.
— Нашел, — коротко ответил «шаман или не шаман», вытаскивая из рюкзака, лежащего неподалеку от костра, и раскладывая на камни различные миски, дощечки, фляжку и маленькие пластиковые стаканчики.
Костер, тихонько постреливая яркими угольками, разгорелся.
— Чего смотришь? Для тебя все это готовилось. Знал, что придешь. Всё, кушать подано! — торжественно объявил шаман, наполняя пластиковые стаканчики бурой жидкостью из пузатой фляги. — Присаживайся!
— Пахнет алкоголем, — садясь на торец березового чурбака, промямлила я. — Ты кто? И где все? Где Никита и Йола? И вообще, вы же, малые народы, водку не употребляете. У вас какого-то фермента для этого не хватает.
— Это не водка, а чистый спирт, настоянный на местных травах и корешках. «Бальзам сопок». А попутчики твои спят и будут спать до рассвета, и видеть странные сны про свою сегодняшнюю и завтрашнюю жизнь. А нам с тобой, понимаешь, перед камланием надо «пропитаться» духом наших древних сопок. Выпить травяного бальзама, отведать правильной пищи. Подбрось-ка еще дровишек в костерок. Умница, спасибо. Ну, за тебя! За то, чтоб ты вспомнила себя и вернулась!
— Да куда вернулась-то? В чукчин дом, что ли, жить, олешков пасти? — Я махом опрокинула в себя «тундровый бальзам». Он оказался ароматным, чуть горьковатым и очень забористым. Дыхание сбилось и замерло на добрую минуту, на глаза навернулись крупные слезы.
— На, занюхай, — заботливо посоветовал «шаман или не шаман» и протянул кусочек лепешки. — Теперь отдышись немного. Полегчало? Тогда — закусывай! А вернешься. — Он пожевал губами. — Куда надо, туда и вернешься.
Смахнув с ресниц слезинки, я внимательно оглядела накрытый «стол». Прямо перед шаманом стояла глубокая глиняная миска, почти до краев наполненная какой-то темной жидкостью. Рядом с миской лежала дощечка, на которой были аккуратно разложены толстые куски полусырого мяса и тонко наструганное сало, только не привычное белое, а желтоватое.
— Кушай-кушай. Это все свежее. Мясо — это оленина недавнего убоя. А в глиняные плошки налита свежая оленья кровь. Она чуть-чуть солоноватая. Ну а сало — это мишка с нами поделился. Начинай с него, однако. Бери ломтик, обмакивай его в кровь и кушай. Почувствуй его вкус. Ну, как оно? Вкусно?
— Нет, — давясь угощением, ответила я. — Но есть можно.
По вкусу мишкин жир немного напоминал обычное свиное сало, только старое. Фу!
— Следующий ломтик бери! Наливай-ка по второму разу. Чтобы медвежье сало не застряло случайно в глотке.
После третьего стаканчика «бальзама» дошла очередь и до парной оленины. «Шаман или не шаман», подавая пример, взял большой кусок мяса, поднес его ко рту и крепко ухватил зубами за край, после чего лезвием ножа, зажатого в ладони правой руки, ловко провел по мясу — рядом с собственными губами! — отрезая нужную часть.
«Что ж, и мы так попробуем! — решила я, доставая из голеностопного чехла охотничий нож. — Вдруг да получится.»
Маленькие кусочки полусырой оленины неожиданно таяли во рту. Мясо есть было гораздо легче, чем сало с кровью. Наверное, оттого, что в ресторанах я обычно прошу стейк с кровью, а не средней прожарки.
— М-да, братцы, как же вы так в это время олешка-то забили? — тихонько проговорила я.
— Ты назвала нас братьями? Правильно. Все люди, обладающие такими талисманами, — братья и сестры. Они чуют друг друга издалека. Медвежье сало я выменял вчера у охотников, а олешек сам согласился на то, чтоб стать жертвой для тебя. Наполняй чарочки. Не спи, еще успеешь, — он склонился над рюкзаком. — Сейчас попробуем оленьи почки и печенку. Свежие, вкусные. Их надо употреблять, тоже обмакивая в кровь, однако. Ага, вот же она, фляжка с кровушкой.
В какой-то момент — после пятой-шестой порции «тундрового бальзама» — я поняла, что засыпаю. А медальон, висевший на груди, стал очень теплым.
«Надо взбодриться. — вяло ползли мысли. — Не время сейчас. впадать в сладкую дрёму.»
Подумала — и заснула.
Проснулась уже ночью, сидя все на том же березовом чурбаке. Уже близился рассвет, горизонт теплился робкой улыбкой.
Метрах в пяти по-прежнему горел большой и жаркий костер, и около него, внимательно вглядываясь в ночное небо — вернее, в его темно-бордовый западный край, — застыл шаман.
Он был облачен в широкий меховой малахай до самой земли, щедро украшенный разноцветными камушками, косточками и блестящими монетками. На голове красовалась аккуратная песцовая шапочка с пышным хвостом. Лицо пожилого саама было украшено темными и бурыми знаками — непонятными и странными.
Несколько раз ударив в бубен, шаман резко прокричал какие-то гортанные фразы. И как будто небеса услышали его призыв: от темной линии горизонта до тусклого ковша Большой Медведицы вдруг протянулись неровные и изломанные светло-зеленые полосы, и сверкнула молния.
Через несколько мгновений полосы начали причудливо изгибаться, меняясь и переливаясь зеленью. Постепенно вся западная часть небосклона окрасилась в самые невероятные, но удивительные нежно-зеленые оттенки. Лучи северного сияния горели, словно в такт ударам бубна расширяясь, сужаясь, скрещиваясь.
Шаман закружился в танце, полном резких и угловатых движений, запел — на непонятном, древнем языке — то тягуче, то животно-рвано, то торопливо тявкающе и лающе. Порой в песне проскальзывали то просительные и жалостливые нотки, почти скуление, то яростно-гневное рычание зверя.
Удары в бубен становились чаще и громче, шаман, обойдя несколько раз вокруг пламени костра, стал по широкой дуге приближаться. Вот его сутулая и неуклюжая фигура полностью заслонила собой отчаянно-пляшущие Тени Огня. И я увидела глаза шамана — черные, бездонные, отрешенные ивтоже время безумно-тревожные.
Шаман сделал два шага в сторону. Опять перед моим затуманенным взором оказались разноцветные бегущие полосы, переливавшиеся самыми нереальными оттенками.
Сколько длилось это безумие? Может, час, может — гораздо дольше. Я уже перестала ориентироваться во времени и пространстве.
По лицу шамана текли тоненькие ручейки пота, его движения все убыстрялись и убыстрялись, бубен гудел уже одной нескончаемо-тоскливой нотой. Тени Огня — казалось, вслед за ним — заметались с невероятной скоростью по небу, изгибаясь уже совершенно бешено.
Вдруг я ощутила: по позвоночнику скользко-плавно проползла-прокатилась горячая, бесконечно болезненная и одновременно приятная волна, и нестерпимо закололо в солнечном сплетении, а голова стала ясной и пустой. Стало легко и невероятно радостно. Душа, проснувшись, тоненько звенела и будто бы улетала — в блаженную даль. И через какое-то время — может, минут через десять, а может, через час — я вспомнила всё. Или — почти всё.
Я сидела перед каким-то очень важным воином, а он говорил со мной на китайском языке. Я понимала, что я — пастух этой деревни, и воины пришли собрать неурочные сборы, которые придумал император. Но я также понимала, что если мы отдадим рис и животных, то деревня умрет от голода.
— Я воин, а не палач. Я — мастер меча, — сказал мне воин. — Ия не хочу этой резни. С нами тигры, и, чтобы выполнить волю императора, я спущу их на людей деревни. Крестьяне не устоят против них и моих вооруженных воинов, но не дело воину бить пастухов и землепашцев. Сложите оружие, выплатите сбор.
— Ты великий воин и великодушный человек, Сен Хой, — услышала я собственные слова на китайском. — Хотел бы я, чтобы ты был императором, но Предвечный решил все иначе. Видят боги, я тоже не хочу этой резни, однако император не оставляет нам выбора. Если мы выплатим сбор сейчас, то зимой помрем от голода. Мы сможем постоять за себя. Так не лучше ли поступить именно так, когда есть еще надежда, что, может быть, хоть нашим детям останется что-то, чтобы они смогли пережить эту зиму.
Мастер меча надолго задумался. Помочь упрямым землепашцам он не мог, воспротивиться воле императора — тоже.
— Что ж, пастух, видимо, другого пути у нас нет, — сказал наконец он.
Пастух — то есть я — кивнул, встал и, попрощавшись, ушел.
На следующий день Сен Хой повел свой отряд на деревню, где собрались непокорные.
Против них вышли крестьяне, вооруженные кто чем, а многие вообще были безоружные. Впереди них шел я — пастух Ван, сжимая в руках железную палку, которой обычно погонял упрямых животных.
Когда они встретились, Сен Хой сказал снова:
— В последний раз предлагаю вам покориться.
Восставшие отказались. Тогда Сен Хой обнажил свой меч. Его воины последовали примеру предводителя.
Первым же ударом мастер меча сразил двоих. Вторым — одного. Потом — еще двоих.
Люди умирали покорно, и взгляд Сен Хоя был тяжел и хмур.
А пастух Ван — я - затянул какую-то песню.
И мастер меча увидел, как тигры, приученные терзать безоружных крестьян, рвутся с ошейников и нападают на его воинов. Их как будто охватило безумие. Они рвали на куски и полосовали когтями только императорских бойцов. В сторону же крестьян, обычной и желанной добычи, даже не смотрели. И вот перед Сен Хоем оказался сам пастух Ван.
— Сдавайся, пастух, сейчас воины перебьют тигров и примутся за вас! — почти в отчаянии сказал Сен Хой.
Я, или все же Ван, в ответ лишь отрицательно качнул головой.
Тогда мастер меча занес клинок и ударил. Но не успела его рука опуститься даже наполовину, как огромный белый тигр метнулся в яростном прыжке и повалил мастера меча на землю. Ван что-то сказал зверю на непонятном языке, и тот, рыкнув еще раз, отошел в сторону. Все же когти тигра пропороли доспех, и Сен Хой, мастер меча, упал, смертельно раненный, наземь.
Я опустился рядом с Сен Хоем на колени.
— Как тебе удалось это, пастух? — спросил мастер меча, выплюнув кровь.
Я молча вытащил что-то из-за пазухи и раскрыл его перед лицом мастера.
— Повелитель зверей и жизни, — неверяще выдохнул он. — Но ведь император собрал у себя все медальоны! Значит, ты — последний?
— Нет, — ответил пастух, — яне последний. Нас много ходит по земле, а я получил этот от старухи, с которой поделился рисом. Она сказала, что настанет время, и медальон мне поможет. Вот он и помог. Она сказала, что все, кто после меня будут владеть медальоном, будут иметь знания всех своих предшественников. И, знаешь, я верю в это, потому что уже сейчас я умею читать звезды и делать такие вещи, о которых не слышали в Поднебесной.
— Откуда же взялась сила, пробудившая медальон, пастух? — спросил Сен Хой.
— У меня был великий учитель и сильный противник. И ты, мастер меча, сделал меня сильным в тот момент, когда поднял свой меч на моих собратьев.
...Я вынырнула из объятий видения и тут же поняла, что дико замерзла. Рядом уже не было «шамана или не шамана», костер был раскидан, и вообще создавалось впечатление, что его здесь жгли очень и очень давно. И только одно говорило о том, что это не был сон, — на камне прямо передо мной стояла маленькая фигурка тигра. Вырезанная искусно из какого-то желтого с полосками минерала, высотой сантиметра два и почти такая же в длину, она буквально притягивала взгляд. Под фигуркой лежал сложенный вдвое листок бумаги. «Не показывай тигра никому! Береги как зеницу ока. Если встретишь еще зверей, как в медальоне, то — собирай».
Тут кустарник затрещал, и на поляну вывалился Кит:
— А где Йолка? Блин, ничего не помню! Как с бодуна, голова гудит и раскалывается. Тань, мы на кой тут заночевали — без спальников, без палаток? Я весь искусанный, как незнамо кто.
— Кита, на кой ты тут ночевал, я не знаю, а я, например, с шаманами пообщалась.
— Да-а-а? Как интересно! А нас почему в кусты забросили?
— Ну, наверное, вы показались им наименее интересными собеседниками в плане информационных волн. Да, кстати, и правда, где Йола?
Мы облазали всю поляну, но нашей подруги не нашли. Обследовали кусты, и с тем же результатом. Но Йолка вышла к нам сама. Более того, на плече она тащила что-то меховое и объемистое.
— Бли-и-ин, — протянула она, — я так здорово выспалась. Мне такие сны снились прикольные.
Мы с Рыжим вытаращились на нее:
— Йола, а что это у тебя в руках?
— А я не знаю, — улыбнулась Йолка. — Я в этом закутанная проснулась недавно только. Схватила и пошла вас искать.
— Вот видишь, Рыжий, а ты говоришь — комары! Йоле шаманы индивидуальную кроватку предоставили, меховой спальный мешок, и, если я не ошибаюсь, норковый. Круто, Йол! Он на молнии?
Йолка повернулась ко мне:
— Ага, только я почему-то была в него завернута не мехом наружу, а мехом внутрь. А так он красивый, правда?
Настроение у Кита портилось с каждой секундой, и я взяла дело в свои руки:
— Так, давайте в лодку и — к нашим.
— Если только ваши шаманы бензин не слили. Я на весла не сяду, — продолжал бурчать Никита.
Мы влезли в лодку. Мотор завелся с полуоборота, а Кит всю дорогу ерзал по скамейке. Уже когда выходили напротив стоянки, он полез в задний карман штанов:
— Да что ж это там мешается-то?
Кит раздраженно вытащил руку из кармана и, раскрыв ладонь, резко заткнулся. На пятерне в лучах утреннего солнышка блестел самородок с дырочкой, через которую был протянут обычный кожаный шнурок.
— Фьють, — присвистнула я, — вот это подарочек от шаманов! Может, и в наших карманах что-то подобное?
Мы стали обшаривать свою одежду и. нашли. Каждому из троих подкинули такой вот кулончик.
— А почему Йоле спальник подарили, с тобой трындели, а меня в кустах бросили? — ворчал Кит. — Или тебе тоже еще что-то подарили?
— Нет, Рыжий, ничего, кроме знания, — улыбнулась я, и мы зашагали к лагерю.
Там все спали, и мы, прошмыгнув в свои палатки, смогли припрятать и кулоны, и Йолкину меховушку. А потом принялись за приготовление завтрака: каша, бутики с сыром, кофе и чай.
— За такую еду я готов жениться на тебе хоть теперь, — промурлыкал через час Кит, выскребая из котелка остатки каши. — Это большой талант — готовить так, чтобы было вкусно.
Я улыбнулась. Пусть считает так. Я не буду рассказывать про то, как проводила бесконечные часы на кухне, среди жара и духоты, от которых не спасали даже распахнутые окна и двери. «Приготовление пищи — это искусство, — любил говорить один из моих пациентов, шеф-повар нескольких московских и питерских ресторанов. — Ты обязана им овладеть в совершенстве, ибо что за хозяйка, которая не может сама накормить гостей?» Знал бы достопочтенный Валек, в каких условиях мне приходится готовить сейчас! Разделочная доска, лежащая на бревне, а нарезанный хлеб — на чистой тряпице. Вместо изящных баночек со специями — крохотная деревянная коробочка, в которой я смешала все, что может придать приятный аромат любому блюду. Алюминиевые миски и такие же ложки. Наверное, он гордился бы, что его ученица не подкачала даже в таких условиях.
— Кита, обойдешься без женитьбы. Блин, Ника бы слышала — поубивала бы и тебя, и нас в придачу. Поел? — Кит кивнул. — Ну так ступай мыть посуду. Сегодня твоя очередь. А потом думать будем, куда и как отправимся.

Гиперборейская обсерватория

— А чего думать-то? — засмеялся вдруг Юлик. — Сейчас вот покушаем плотненько и потопаем Гиперборею искать. Тут же где-то группа Барченко вход в древнейшую обсерваторию гиперборейцев нашла.
— А ну-ка, Юлик, давай о Барченко поподробнее. — Я мучилась и не могла вспомнить ничего. Что-то знакомое в голове вертелось, но вот что, я не понимала или не вспоминала.
— Ок, подробнее — так подробнее.
Юлик расположился на бревнышке поудобнее и тоном университетского лектора, сбиваясь иногда на сленг, начал вещать:
— Александр Васильевич Барченко родился в 1881 году в городе Елец Орловской губернии в семье нотариуса окружного суда. Предметом его увлечений с ранней юности были оккультизм, астрология, хиромантия. В 1904 году Барченко поступает на медицинский факультет Казанского университета, а в 905-м — переводится в Юрьевский университет. Особую роль в дальнейшей судьбе Барченко сыграло знакомство с профессором римского права Кривцовым, преподававшим на кафедре Юрьевского университета. Профессор Кривцов рассказал новому другу о своих встречах в Париже с известным мистиком-оккультистом Сент-Ивом де Альвейдром. Сам Барченко впоследствии поведал об этом следователю НКВД: «Рассказ Кривцова явился первым толчком, направившим мое мышление на путь исканий, наполнивших в дальнейшем всю мою жизнь». Революционная буря вырвала Барченко из привычного круга забот, перевернула всю его жизнь. Первый шок от октябрьских событий, однако, вскоре прошел, и он начал рассматривать революцию в более позитивном свете, как «некоторую возможность для осуществления христианских идеалов», в противоположность «идеалам классовой борьбы и диктатуры пролетариата». В секретных оперативных сводках, составляемых сотрудниками ВЧК, фамилия Барченко появляется уже в восемнадцатом-девятнадцатом годах: «Барченко А. В. - профессор, занимается изысканиями в области древней науки, поддерживает связь с членами масонской ложи, со специалистами по развитию науки в Тибете, на провокационные вопросы с целью выяснения мнения Барченко о Советском государстве Барченко вел себя лояльно». Ну как вам?
— Длинновато, конечно, — заметила Йола, — но продолжай.
— Продолжаю. В 1919 году Александр Васильевич завершил высшее образование, окончив Высшие одногодичные курсы по естественно-географическому отделению при Втором Педагогическом институте.
В 1920 году он был приглашен к выступлению с научным докладом на конференцию
Петроградского института изучения мозга и психической деятельности, сокращенно — Института мозга. Там судьба свела его еще с одним замечательным и талантливейшим человеком, академиком Владимиром Михайловичем Бехтеревым. Академик Бехтерев и Александр Барченко не могли не сойтись. С 1918 года Институт мозга под руководством академика занимался поиском научного объяснения феноменов телепатии, телекинетики, гипноза. 30 января 1920 года, на заседании ученой конференции института, по представлению академика Бехтерева Александр Барченко был избран членом ученой конференции «на Мурмане» и командирован в Лапландию для исследования загадочного феномена — «мерячения», наиболее часто проявляющегося в районе Ловозера.
Идея отправить поисковую экспедицию в Мурманскую область была поддержана лично Феликсом Дзержинским. Теперь трудно установить, какие цели были поставлены перед экспедицией. Вряд ли только научные — в более поздние времена здесь были обнаружены большие запасы редкоземельных элементов. И вот в 1922 году в район Сейдозера и Ловозера Мурманской области направилась группа, возглавляемая Барченко. После возвращения в Москву материалы экспедиции были внимательно изучены на Лубянке. Вскоре Барченко арестовали и расстреляли, добытые им данные никогда не были опубликованы. Известно только, что поисковики наткнулись на странный, уходящий под землю лаз. Проникнуть внутрь не удалось — мешал безотчетный страх, почти осязаемый ужас, буквально рвущийся из подземелья. Один из местных жителей рассказывал, что «ощущение было таким, будто с тебя живьем сдирают кожу!» Сохранилась коллективная фотография, на которой рядом с мистическим лазом стояли тринадцать членов экспедиции.
«Именно здесь, — писал в своем отчете Барченко, — в этом вымороженном, пустынном диком краю распространено необычное заболевание, называемое мерячением, или мэнэриком, или арктической истерией. Им болеют не только туземцы, но и пришлые. Это специфическое состояние похоже на массовый психоз, обычно проявляющийся во времена отравления шаманских обрядов, но иногда способно возникать и совершенно спонтанно. Пораженные мерячением люди начинают повторять движения друг друга, безоговорочно выполняют любые команды.»
Ну, это мы уже испытали, — усмехнулся Юлик. — А теперь — ближе к современности.
«...Нашей экспедиции удалось выяснить, что еще в 1870 году сотник НижнеКолымского казачьего отряда так писал местному врачу: „Болеют какою-то странною болезнью в Нижне-Колымской части до 70 человек. Это их бедственное страдание бывает более к ночи, некоторые с напевом разных языков, неудобопонятных; вот как я каждодневно вижу 5 братьев Чертковых и сестру их с 9 часов вечера до полуночи и далее; если один запел, то все запевают разными юкагирскими, ламаутскими и якутскими языками, так что один другого не знает; за ними их домашние имеют большой присмотр“».
Потом, в 1997 году, туда отправилась экспедиция Демина. Находки ученых были поистине ошеломляющие. В глухой Ловозерской тундре, вблизи загадочного Сейдозера, найдены циклопические руины и стены, гигантские плиты правильной геометрической формы с пропилами техногенного происхождения, просверленные глыбы, ритуальный колодец, таинственные знаки и письмена. И, наконец, самая впечатляющая находка — останки древнейшей обсерватории с пятнадцатиметровым желобом, уходящим в небо, с двумя визирами — внизу и вверху. Как сказал Валерий Демин, ее можно сравнить с обсерваторией Улугбека. Раньше здесь была Гиперборея, уверены ученые. Еще одним доказательством существования высокоразвитой древней полярной цивилизации является карта, составленная Пири Рейсом за семь лет до первой кругосветки Магеллана. На этой карте мира уже были обозначены не только Америка и Магелланов пролив, но и Антарктида, которую русским мореплавателям предстояло открыть лишь. 300 лет спустя! Притом Антарктида на карте Рейса лишена ледового покрова, имеет реки и горы. Показаны другие расстояния между континентами, что подтверждает их дрейф. Запись в дневниках Рейса говорит о том, что он составил карту на основе материалов эпохи Александра Македонского. В 70-е годы советская антарктическая экспедиция установила, что ледяному покрову Антарктиды по крайней мере 20 тысяч лет. Значит, и возраст реального первоисточника информации составляет минимум 200 веков! И гиперборейцы жили на полюсе, только не на Южном, а на Северном. Оба полюса в то время были свободны ото льда. Кстати, Гитлер тоже зачем-то рвался именно сюда.
Мы молчали, ошеломленные такой лекцией.
— Юлик, ты откуда это все знаешь, да еще с такой академической точностью? — спросил Мишаня.
— А у меня недавно статья молодого, но въедливого журналиста выходила по этой теме. Мне интересно стало, — улыбнулся он как-то смущенно. И пояснил: — Ну мы же собирались сюда, вот и прочитал.
— М-да, — протянул Кит, обведя всех взглядом и улыбнувшись. — Ну, значит, к лазу полезем. Сорри, товарисчи, за тафтологию. — Но кто-то в лагере пусть останется. Я, конечно, доверчивый, но не настолько, чтоб случайным попутчикам свое оборудование доверять. Я о лодках говорю, если кто не понял.
М-да, вот задачка, а идти-то хотели все.
— Да ладно, Кита, за ними все равно завтра местные приезжают, пойдем все. Рюкзаки возьмем только. И к егерю заглянем — попросим за стоянкой приглядеть.
— Не, ну вы совсем больные, да? Это же не наши лодки.
— Кит, на лодках маячки, даже если их кто-то стырит, мы их по-любому найдем.
— Круто, а оттюда мы что, пешком попремся обратно?
Тут я немного вспылила:
— Знаешь, дорогой! Сюда ты готов был на карачках без еды ползти, значит, и обратно доползешь. Или вояк вызовешь, чтоб наши лодки обратно возвернули? Нет, ну, конечно, глупо всем вместе идти, пока рядом незнакомые люди, но какие варианты? Ждать, пока их заберут?
— А что, — сказала Йолка, — давайте просто бездельничать эти пару дней. Грибочки, ягодки, загорать, псевдокупаться. Чего б нет? Что это мы постоянно, «опережая график», несемся? Давайте и правда просто отдохнем.
Все как-то быстро согласились и начали предаваться нарциссизму, эпикурейству и всячески «разлагаться».
К обеду Мишаня решил соорудить коктейльный бар. Из напитков предлагался коктейль «Дикий виноград лопаря»: «чистяк» — 70-процентный спирт, шоты «Форест гамп» — тот же спирт, немного разведенный родниковой водой, с добавлением сахара, давленых иголок какого-то хвойного дерева и соком дикой смородины. Также — «Не мамин компот»: просто компот из дикого винограда, смородины и чайной заварки, разбавленный спиртом. И — хит сезона «Бейлис»: сгущенка, растворимый кофе, сахар и все тот же 70процентный спирт. Бар, надо сказать, пользовался популярностью.
Нашим соседям и новообретенным соратникам я втихую шепнула, что, мол, пусть смотаются к егерю, у него наверняка есть свежая оленина. Они и смотались и притащили обратно оленью ногу. Удивлялись и радовались, что егерь с них даже денег не попросил — замахал руками, мол, берите-берите, мне саамы еще привезут. Мне такая щедрость была понятна, а им нет. Но я не стала объяснять, что к чему, а просто разделала мясо на кое-как получившиеся стейки. И не надо в меня кидаться камнями — я знаю, что такое стейк. А вы знаете, что такое запекать ногу оленя? Нет? Вот и не выступайте. Сказки это, что ногу можно запечь целиком, — сказ-ки!!! Нет, в принципе это возможно: восемь — десять часов поддержания постоянной температуры горения-тления углей — и запеченная нога в вашем распоряжении. Но скажите мне на милость, кто-нибудь, что-нибудь, кроме барашковой ножки, над костром делал? Нет? Правильно, нет. А почему? Потому что в походных условиях это нереально. Для того чтобы мясо огромной ноги получилось вкусным, просоленным и промаринованным, эту ногу надо трое суток выдерживать в маринаде. Ну где вы видели таких терпеливых туристов? Вот и мы такие же — нам бы побыстрей и повкусней. Поэтому я разделала, как смогла, мясо на стейки, то есть на куски. Более того, отбила их подвернувшимся под руку камнем, посолила, поперчила, добавила зиры и отправила в котелок с кислым молоком. Молоко организовалось с ночной грозы, а зира у меня с собой в любой поездке. Вы не задумывались, отчего у азербайджанцев, армян, грузин и прочих восточных народов такой шашлык вкусный? И вы как ни бьетесь, а того волшебного привкуса добиться не получается. Все дело — в зире. Зира — это кумин (не путать с тмином), а черная зира — это королева восточных специй, и именно из-за нее шашлыки даже в придорожных шалманах у восточников такие притягательно духовитые и вкусные.
Итак, отбивные из оленины в кляре, домашнее пюре с зеленью и еще не умершие овощи в кисло-сладком соусе. Таким был наш обед. Для тех, кого интересует походное домашнее пюре с зеленью, объясняю. Отвариваете картофель в кожуре почти до готовности.
Чистите, прокручиваете через мясорубку. В полученную массу мелко рубите зелень и сушите все это в духовке. После недельного досушивания из 1 кг сырого картофеля получается 300 г сушеного. Хорошо хранится в простом матерчатом мешке. Если вы не поленитесь и сделаете такую же «луковую историю», то у вас откроется походный ресторан. Так вот, луковая история проста: очистить луковицу, обрезать донце и верхушку. Потом нарезать кружками толщиной 3–4 мм, разобрать на кольца. Разложить на сито и сушить при температуре 65 градусов.
Овощи в кисло-сладком соусе тоже не представляют трудности. Покупаете «Анкл бэнс», вытряхиваете в герметичный полиэтиленовый мешок, стругаете туда все овощи, что есть под рукой, и делаете дополнительно раствор 6-процентного уксуса и сахара с солью (по вкусу). Завязываете и возите с собой. Я обычно туда бросаю еще несколько кусочков имбиря. Придает некоторую удивительную пикантность.
В общем, это был лениво-вкусный день. Приятный во всех отношениях. Наши новые приятели рассказывали о себе. Мы, в свою очередь, о себе. И ели, пили, гуляли в свое удовольствие, наслаждались жизнью. А потом легли спать.
— Не, ну я же говорил. Я говорил, что это произойдет, и это произошло! А вы все орали: «Маячки, маячки!», «Кто утащит, кто утащит?» Подъем, придурки! Все подъем, нас обокрали! Стырили лодки и мой навигатор!
Мы, сонные, выползали на поляну.
— Кита, что ты орешь? — спросила Йола.
— Что я ору? Что я ору?! Посмотри, лодок нет! Нам отсюда никуда не выбраться.
— Рыжий, а ты поисковичок пробовал включить?
— Тань, я не дебил. Пробовал, но он же настроен на мой джипиэс и на базу! А мой любимый джипиэс стырен с лодками!
— Ага, круто, давайте сначала завтрак приготовим, — это выполз Мишаня, — а там уж и решим, чего как. Тем более что все контакты, с кем и как связываться, у нас есть.
— Нет, можно, конечно, и по полянке поноситься, — вступил в диалог Юлик, — но мне это кажется бессмысленным. Может, ребята просто приколоться, пошутить решили?..
— Контакты-то у нас и правда есть, а вот связи нет, — пробормотала Йолка. — Народ, посмотрите на своих мобильниках: может, у кого есть сетка? А шутка, если это шутка, Юлик, — идиотская. Надеюсь, когда шутники вернутся, вы им рожи и начистите.
Сетки ни у кого не было.
— Ну что ж, тогда до егеря, у него должна быть связь так или иначе. Ребята, давайте вы — к леснику, а мы пока завтрак придумаем.
Недолго думая, мальчишки собрались и отправились за помощью. А мы принялись за завтрак.
— Танюш, загляни в складскую палатку, пока я за водой схожу, — попросила Йола.
Я отправилась «на склад», по пути придумывая сегодняшнее меню. Со вчерашнего дня еще должно было остаться мясо, овощи и еще что-то. В принципе, можно повторить вчерашний стол, но только с холодным мясом, а можно и блинчиков напечь. Нет, размышляла я, блинчики, наверное, будут лишними.
Распустив молнию палатки, я как-то не сразу в полумраке поняла, что что-то не так. А не так было всё. Короче, у нас увели не только лодки, но и практически все продукты. При детальном осмотре оказалось, что наши юные приятели все же не стащили пятикилограммовый пакет картошки и не взяли контейнер, в котором хранились сублиматы. Ну это и понятно, — наверняка подумали, что там инструменты какие-нибудь. М-да, это все меньше и меньше походило на шутку. Как это, подумалось мне, мы с ними ели, пили, на лодках катали, а они. Еще на полу валялось с десяток морковок. На глаза навернулись злые слезы.
Я выползла из палатки и столкнулась с Йолой.
— Танюш, ты чего?
— Они там. они. — Я немного заикалась от представившегося масштаба катастрофы. — Йол. Короче, эти суки и нас без продуктов оставили.
Я посмотрела на котелок, на костер и вспомнила, что по стародавней походной привычке засунула продукты для завтрака к себе под полог. Нас в свое время еще в школьном походе наш командир, учитель физики «Герц», к такому приучил. Дескать, кто готовит завтрак, тот складывает для него под свой тент все продукты. Вымуштровал до автоматизма. Так-так-так. Ну что ж, посмотрим, что я планировала во вчерашнем угаре приготовить на завтрак.
В нашей палатке оказалась банка сгущенки, гречневая крупа, пакет чая, пакет кофе, сахар, батон, буханка хлеба, масло и примерно килограмм сыра. Ага, тот самый «юношеский набор», как в школьном походе, за исключением кофе. Ну что ж, будем варить гречневую кашу на сгущенке, делать бутики, чай и кофе. Хорошо, что нас осталось шестеро из девяти, вдруг подумалось мне. Этого пакета еще и на обед хватит, а так бы не хватило.
— Йолочка, присмотри за котелками, ок? Кашу помешивай постоянно, а я пробегусь вокруг, может, найду грибочков. Эти козлы картошку забыли прихватить и сублиматы, так что какое-то время мы точно голодать не будем. М-да, а мы-то поверили, что жуткие рассказы про Сейдозеро — просто страшилки. Что еще будет?..
Вскоре вернулись злые ребята.
— Нет никого у егеря. Там замок на двери и записка, что, мол, вернется через неделю.
— Мальчики, у нас еще одна проблема, — помешивая уже вместо Йолы кашку, сообщила я. — Продуктов у нас практически нет. Осталось только килограммов пять картофана и контейнер с сублиматами. Но на этом мы неделю не выдержим, хватит дня на три максимум.
Не буду рассказывать про эпитеты, которыми награждали воров, не буду объяснять, как всем вдруг стало понятно, что это — не шутки. Представьте себя вдали от цивилизации без еды, не умея ее толком добывать, и все поймете сами.
Мнения разделились. Кто-то был за то, чтобы выходить сейчас же и идти до людей. Кто-то настаивал на том, чтобы дождаться егеря и вызвать подмогу. В итоге мы решили все же задержаться до прихода егеря, но отложить двухсуточный запас еды для перехода. А пока использовать оставшееся и собирать подножный корм. В конце концов у нас ведь и оружие было с собой. Да, не бог весть что, но, как показывает практика, из пневматической винтовки и даже пистолета вполне можно добыть утку.
— Ну что, народ? Двое — в лагере, пятеро — за пищей. И не станем унывать — или мы не читали в детстве приключенческих романов? — Кита бодро поднялся и добавил: — Я в лагере. Попробую поймать рыбу. Танюш, а соль, я так понимаю, у нас есть, и приправы тоже? Ты же их никому не доверяешь и таскаешь с собой.
Да, и соль, и приправы всегда лежали в моем рюкзаке, и я, уже широко улыбаясь, кивнула.
— Ну так вперед! Вы — за грибами, Таня с Юликом — поискать живность, ая — на рыбалку. Йолка, останешься со мной? Мы прогуляемся до реки Сейдъявриок. Там проще будет рыбу поймать без лодки. — Кита начал что-то раскапывать в рюкзаке и вытащил тонкую сетку. — Вот, я взял ее просто потому, что она легкая и места не занимает. Так, на всякий случай. Ну что, живем!
— Да-да, Кита, конечно, живем, — глянула я ехидно. — Но ты забыл, что нас уже не девять и не десять, а всего семеро. В лагере-то кто останется, если вы с Йолой — за рыбой, мы с Юликом — за птичками, Мишка с Леной и Димоном за грибочками-ягодками, а?
Кит почесал затылок.
— Ну... — протянул он.
— Давай, Китик, так сделаем. Ты — за рыбой на речку, уж с сеткой как-нибудь справишься один. Йола, Дим, Мишаня и Ленка остаются тут. И кто-нибудь из них пробежится за грибами по округе. А уж мы с Юликом пройдемся по берегу, постараемся подогрелись какую-нибудь птаху. Да, ребята, а может быть, вы пока в лагере будете, лески с колокольчиками накрутите, а?
— Идея здравая, — поддержал Мишка, — сделаем. Да и вообще, как-то укрепиться бы надо, раз такое дело. Только тогда Юлику тут надо остаться, мне помощь потребуется силовая.
— Ну ок, я тогда по-быстрому пробегусь по местным лесочкам и по берегу. Посмотрю, кто тут водится.
В общем, все разбежались по своим делам. А я, захватив свой голеностопный нож, несколько морковок, горсть сухофруктов, кусок проволоки и моток самой толстой лески, — в лес. На самом деле я понимала, что вряд ли смогу подстрелить какую-нибудь дичь, разве что слепоглухонемого старого зайца, которого родичи выставили погреться на солнышке, но вот силки ставить меня еще в детстве научил дедушка, весьма опытный охотник. И не раз эти силки мне уже помогали. Ну что ж, посмотрим, что тут у нас с тропками, и начнем с воды. Ну а куда еще ходят пить животные — конечно, на водопой. Но не на всякий. К озеру они вряд ли пойдут, рассуждала я, скорее — к какому-нибудь ручью, где меньше вероятность напороться на людей. Ну так и идем искать ручьи, внимательно глядя при этом под ноги.
Отойдя от лагеря километров на семь, я все-таки углядела на влажной почве относительно свежие заячьи следы. Так, теперь осторожненько, параллельно следам и проберемся по травке. Чуть позже обнаружился и родничок. Оп-паньки! Тут и колышек от старых силков, с заметным замочком. Замочек — это когда на прочно вкопанном колышке делается вырез снизу вверх, как уголок вытесанный. Ну и мы тут свою ловушечку по их образу и подобию поставим. Так, достаем перчаточки латексные. А как же, у меня они всегда с собой и в большом количестве. Не люблю руки пачкать, да и привычка уже от клиники въелась: делаешь грязную работу — надень перчатки. Перчатки — в ручей на промывку, затем руки — тоже в ручей, и — натягиваем в воде же перчатки. Натираем их травой и грязью, и все, можно приступать к работе. Все эти манипуляции нужны, чтоб зверек не учуял человеческий запах. Теперь — непосредственно о силках. Я решила поставить такие же, что стояли тут и раньше. Достала нож и вырезала защелку с зубцом, который цеплялся бы за колышек. На защелке по кругу — пару бороздок, за которые крепко-накрепко закрепила, оставив болтаться один из концов примерно на полтора метра. Затем нашла в паре метров от тропочки молодое деревце диаметром сантиметров пять и умудрилась недалеко от верхушки привязать конец лески, пригнув дерево, зацепила защелку за колышек. Уф, половина дела сделана. Теперь осталось прицепить на ветку вот этого кустарника петлю, и можно идти дальше. Петля оказалась пальца на четыре от земли, ну и ладушки, теперь морковка на ладонь дальше ловушки. Всё.
Отойдя от первых силков метров пятьсот, я решила поставить еще и ловушки на белок. Не знаю, водятся они тут или нет, но вдруг? Ловушка для белки — это вообще примитив, была бы проволока. Итак, для начала режем проволоку на 20—25-сантиметровые куски. Берем такой кусок и делаем на одном из концов петельку, а в нее продеваем другой конец. Половина ловушки готова. Теперь ищем деревце поваленное и обматываем вокруг него конец без петли, и закрепляем так, чтоб кольцо-ловушка не была примотана намертво, а могла не слишком свободно, но вращаться вокруг ствола. Получили металлическую петельку на ножке. Ок, теперь приставляем это деревце к стволу более крупного и старого дерева, где точно есть пища для белок — шишки, орехи, желуди. Кладем приманку примерно на расстоянии ладони за ловушкой. Белка — существо ленивое, вместо прыжка с земли ей гораздо проще и удобнее взобраться на дерево по установленной жерди как по наклонной плоскости. А вот еще тонкость. Ловушки надо делать на более высокой части приставляемого деревца, чтоб дать белке место для разбега. И ставить этих проволочек не одну, а хотя бы парочку. Если еще обмазать ловушки грязью, на которую налепить хвоинки, то белка точно решит, что это — просто прутья. Когда белка оказывается внутри петли или петля начинает на ней затягиваться, она думает, что это кто-нибудь, пытающийся схватить ее. Инстинкт побуждает белку спрыгнуть, чтобы спастись, вследствие чего она, простите, вешается. Вот почему лучше закреплять провод (ловушку) вокруг жерди (опоры) свободно. Это позволяет ловушке проворачиваться под весом белки, чтобы подвесить ее под опорой.
Таких беличьих удавок я поставила штук десять и еще пять — на зайцев. Теперь можно было возвращаться в лагерь, который я обошла по дуге, так что выйти должна была с другой стороны. По дороге я набрала мешочек сыроежек и нашла штук пять маленьких подосиновиков — видно, еще не сезон.
Иду себе, иду, никого не трогаю. И вдруг выхожу на какую-то поляну. А там — дольмен. Точнее, это мне сначала показалось, что дольмен, но потом, приглядевшись, я поняла, что это — лаз в какую-то пещеру. Любопытство, как известно, не порок, а способ свести счеты с жизнью. Я сунула туда нос — темно, страшно, света моей зажигалки вряд ли хватит, чтоб разогнать мрак. Но интересно же! Я почти вползла под своды этого таинственного лаза. И все-таки выползла обратно, решив, что пара-тройка друзей, страховочный трос и мощный фонарь все же лучше меня одной и газовой зажигалки. Выломав на всякий случай палку, я припустила к стоянке, на ходу помечая деревья, чтоб быстро найти дорогу к поляне с пещерой. Я неслась по лесу, как молодой лось, чтобы сообщить ребятам о своей находке. И вдруг прямо из-под ног вылетело что-то огромное и мохнатое.
— А-а-а-а-а! — заорала я и тут же на автомате, как будто играя с Йолой в теннис, отбила страшилку в сторону.
Она упала от удара и оказалась довольно-таки крупной птичкой. И начала улепетывать от меня со всех крылье-ног.
— Нет, обед, не уйдешь, я тебя поймаю, — гоняясь за птицей, пыхтела я.
Так мы и вывалились на нашу лагерную стоянку. Птичка с подбитым крылом впереди, и я с палкой — сзади.
— Ловите! Ловите наш обед! — вопила я.
— Пи-пи-пи-квох! — орала птичка.
На середину поляны выскочила Ленка и замахнулась на уворачивающийся бульон поварешкой. Бульон не подставлялся, а я все бежала за ним сумасшедшими зигзагами, лупя палкой по земле. В итоге, почти достав обед, я в очередной раз размахнулась и, споткнувшись о какой-то корешок, рухнула вниз, погребя птичку под собой. Всё! Первый мой настоящий охотничий трофей за эту охоту.
Меня подняли, и мы стали рассматривать пернатую отбивную. Во мне почти семьдесят пять килограммов живого веса, и что там с внутренностями пичуги, предсказать было сложно. Но то, что она не дышала, это факт.
— М-да, Танюш, ну это. С удачной охотой тебя, — разоржался Мишка. — Круто ты птичку придавила.
— Придурки, я штаны на коленках порвала.
Птичка оказалась куропаткой, но мы узнали об этом уже от егеря через несколько дней. Куропатку ощипали, разделали, сварили и сожрали, потому что были жутко голодными. А в соседнем котелке варилась картошка с сублимированным мясом и мирно поджаривались на сковородке сыроежки с сушеным луком.
— Вечером силки проверю, может, еще что-то из мяса попадется.
— Тань, ты что, силки поставила? — Мишка был в шоке.
— Ну да, по всей окружности километрах в пяти — семи от лагеря, на белок и на зайцев. Так что, может, и завтра с мясом будем.
— Ты откуда это умеешь? — Мишка и правда был удивлен. — У Джека Лондона такое точно не описывалось.
— Мишань, у меня и папа, и дед охотниками были. Дедушка еще в детстве научил силки ставить — как он говорил на ворчание мамы и бабушки, на всякий случай. Ну вот и пригодилось. Эх, — продолжила я, — были бы стропы парашютные, можно было бы и с более крупным кем-то потягаться. А кстати, с этими пробежками забыла совсем. — Я многозначительно всех оглядела: — Нашла я какую-то пещеру явно не естественного происхождения, метрах примерно в пятистах от стоянки. Вот.
Воцарилась тишина.
— Сорри, что значит «не естественного происхождения»? — протянул Кит.
— А той значит, что на входе плиты, как на дольмене, сложены, и лаз глубокий куда-то ведет. Камешек бросила, покатился глубоко. Сама не полезла. Так что завтра нужны страховка, карабины, фонарь. Ия. — Широко улыбнувшись улыбкой Чеширского кота, я обвела взглядом ошарашенных этой новостью друзей.
— Крутя-ак, — протянул Мишаня.
— Офигеть! — Это уже Юлик. — Я пойду точно, и не сопротивляйтесь, и не отговаривайте. Я скалолазанием занимался, так что я — в команде.
— Ленка тоже лазала по горам, — обиженно пробурчал Мишка. — А я просто сильный и сильнее Юлика буду.
— Значицца, так, мои дорогие и обожаемые первооткрыватели, — подвела итог я. — Предлагаю следующую схему. Сейчас иду я, Юлик и Кит. Миш, ты, Йола, и Ленка — в лагере настороже. Завтра с утра идем — я, ты, Лена, и Йола. — И сразу заметила, как поскучнели эти трое. — Ну, ребята, — жалобно протянула я, — не дуйтесь. Просто я с Рыжим прошла столько, что вам и не снилось, а Юлик — мастер спорта по скалолазанию, без него мне страшно туда соваться.
В общем, разобравшись, мы минут через сорок отправились к таинственной пещере.
Запись в моем путевом дневнике вечером того же дня:
«В 14.36 меня обвязали тросом и отправили в лаз. Меня — просто потому, что я туда никого первым не допускала. Ну моя это находка, моя. Я и хочу первой туда залезть. Следом за мной на такой же страховке полз Юлик. У меня в руках был пистолет — просто так, на всякий случай, а Юлик светил фонарем. Ползком пробираясь вперед, мы видели перед собой явно обработанный человеческими руками коридор, который плавно уходил вниз. Метров через тридцать проход расширился, и вскоре обнаружились ступени высотой одиннадцать сантиметров. Судя по тому, что я насчитала их 137 штук, мы спустились на глубину пятнадцати метров. А потом через арку вошли в зал. Он был не огромным, но величественным. Посередине, в лучах двух фонарей, обнаружилось странное сооружение, похожее на ложе для гиганта. Причем выполнено оно было как высококлассное стоматологическое кресло, то есть эргономично, в котором любой человек может пролежать час-два без дискомфорта для мышц.
— Кита, спускайся, все чисто! — проорал Юлик.
Спустя минут десять — пятнадцать Рыжий присоединился к нам. И только присвистнул:
— Ох, ни фига ж себе! Ну везет нам: как подземелье, так фигня очередная доисторическая.
— Кита, — посмотрела я иронично, — ты, видимо, забыл, что мы, конечно, лохи, но все же в авантюру эту с какими-никакими материалами поехали. — И я бросила в него камушком, просто так, из вредности.
Ребята начали обходить пещеру и осматривать, обстукивать все стены. Я же заинтересовалась ложем или что это такое было. Подтянулась, перевалилась и угнездилась там, где у кого-то должна была располагаться попа. И, посмотрев вверх, увидела только каменный свод. Ладно, подумала я, зачем-то же тут стоит это стоматологическое оборудование? Переместимся в сторону изголовья. Немного поерзав и вызвав у пацанов несколько смешков, я все же пристроила голову в соответствующей выемке и вновь уставилась вверх. И. Звезды! Мириады звезд смотрели на меня. Темное небо космоса и сверкающая дорожка Млечного Пути. Россыпь серебристо-туманных галактик — вот что я увидела. Не может быть, сказала я себе и зажмурила глаза. Потом открыла, посмотрела и снова увидела картину — мириады звезд буквально светили мне в глаза.
Под затылком что-то мешалось, и, пошарив рукой, я вытащила фигурку непонятно кого. На ослабевших вдруг руках я приподнялась и тихим, писклявым голосом проблеяла:
— Ребя-ата.
Они подошли.
— Кита, заберись, пожалуйста, сюда и закрой глаза.
Видимо, мой блеющий голос подействовал: Кит без вопросов залез на ложе.
Я устроила его голову так же, как давеча свою, и скомандовала:
— Открывай!
— Ох них... себе. Б... опс! Не может быть. — Кита зажмурил веки, а потом снова открыл и с детским восторгом начал вглядываться в то, что я уже видела. — Так ведь день наверху! Такого просто не может быть! Юлик, а ну-ка забирайся сюда, тут такое.
От Юлика мы не дождались мата, он просто охнул и замолчал с блаженной улыбкой, а потом попросил выключить фонари и снова громко охнул.
— Так — еще прекрасней, — заявил он. — Пошли-ка наверх. Надо ребятам сегодня показать. Они не простят, если увидят такое только завтра. — Юлик помолчал, а потом взглянул нам в глаза поочередно и произнес: — Я бы точно не простил.
Мы вернулись в лагерь около семи».
Мы вернулись в лагерь со всей возможной скоростью и, наплевав на охрану, потащили ничего не ведающих друзей в подземелье. Я осталась в лагере, крикнув Рыжему, чтоб взял с собой камеру. А сама достала тот камешек, который мне помешал под затылком. Раскрыла ладошку и увидела то ли орла, то ли ястреба. Фигурка была сделана из белочерного камня. Голова птицы была белой, а все стальное — черным как ночь.
«Странненько все это, — подумалось мне, — предупреждение шамана и вот вторая фигурка». Посидела еще с час и решила пройтись, проверить силки. Самое время.
Часа через два я вернулась, но на стоянке так никто и не объявлялся. Звездами любуются, решила я и, радуясь, что этого никто не увидит, села «ошкуривать» пятерых белок и одного зайца. Силки я обновила, так что завтра можно снова проверять.
Вскоре над костром кипел вкусный мясной бульон с остатками гречки.
«Не пропадем, — подумала я и бросила очередную порцию специй. — Главное, чтоб никто не знал, что на ужин сегодня белки». Мне повезло, и я успела выловить тушки до прихода ребят и очистить их от костей так, что получился вкусный, жиденький мясной супчик и жареный заяц. Все оценили, и зайца тоже, но почему-то никто не поинтересовался, как я его разделывала. А я уже вынашивала план мести за это. Вот попадется в силки завтра зайчик, или два, или три, и я на ваших глазах его разделаю, чтоб знали вы, как это — есть пищу из котелка, ту, которая попалась в силки, а не ту, которую купили в магазине.
Я отвлеклась, сорри. Ребята вернулись, поужинали и были молчаливы, и смотрели в небо и ничего не видели: перед глазами у всех стояли звезды подземелья, такие яркие, такие живые.
Над лесом невдалеке вдруг показался вертолет и пошел на снижение километрах в десяти от нашей стоянки. М-да, не добежать — поняли мы и продолжили смотреть в небо и рассуждать.
— А ведь Барченко или Демин — они же говорили, что нашли пустоту под какой-то поляной, и, дескать, это обсерватория гиперборейцев. А не там ли мы сегодня были?
— Кита. — Юлик лежа перевернулся на живот. — Перегони-ка флешку своего фотика на жесткий диск. Завтра еще поснимаем.
— Юлик, ну вот ты лежишь, валяешься? — Кита лениво потянулся. — Ну и я хочу поваляться. Завтра перегоню. А посмотреть хочешь — так вот, на экране посмотри. Всё, я спать, други. Устал я. — Рыжий встал и уполз в палатку. И крикнул оттуда: — Перед моим бдением толкните, ок?
Моя смена дежурства у костра началась часа в четыре и должна была закончиться к шести, перед рассветом. Подбрасывая в огонь мелкие веточки, чтоб чем-то занять руки, я в задумчивости не сразу поняла, что мне мешает какой-то посторонний непрекращающийся звук, идущий, казалось бы, отовсюду. Закрутив головой во все стороны, попыталась найти источник, одновременно решая, будить уже лагерь или еще подождать. Мой взгляд зацепился за какую-то неправильность на озере. Что-то серое и длинное явно подплывало к нашему лагерю. «Этого еще не хватало», — подумала я. И поняла, что именно это «что-то» и издавало звук, похожий на тихое порыкивание. Нет, все, надо будить ребят.
Орать «Рота, подъем!» я не стала, а просто тихо пробежалась по палаткам с сообщением о странном чуде-юде на озере. Наши так же тихо встали, оделись и затаились в окружающих кустах со всей пневматикой, которая у нас была. Чудовище, судя по звуку, приближалось.
— Чего-то смахивает на лодку, идущую на малых оборотах, — пробормотал Мишаня. — Но высовываться не будем, посмотрим, что за гости.
Звук был уже где-то рядом и вдруг стих. Потом послышалась возня, и какой-то человек неспешно направился к нашей стоянке.
— Нет, ну вот люди, а. У них уже лодки с продовольствием сперли, а они так и не научились дежурных на ночь выставлять. Как дети малые, право. И хоть бы проснулись, их ведь тут как зайцев перестрелять можно.
Егерь. Это точно был он, походил по лагерю. И, подойдя к одной из палаток, стал расстегивать молнию.
— Ой, это же наш егерь, — запищала Ленка.
— Во-о-от ты дурра, — протянул Мишаня, — у него же ружье, а не наши пукалки. Ну всё, можно выходить.
Мы стали выбираться из окружающих стоянку кустов на поляну.
— Фьють, — присвистнул егерь, — молодцы! А я уж думал, что совсем лошарики. Лодки я ваши пригнал. Там же и рюкзаки. — Поглядев на наши ничего не понимающие физиономии, усмехнулся и пояснил: — Я в обход ходил, по заповеднику, а Агмар начал беспокоиться — пес это мой. Ну я и повернул назад. А пошел-то я в сторону Ловозера. Обратно иду — слышу крики на речке. Подхожу — глядь, ваши лодки, а в них мелюзга эта, которая тут до вас стояла. Одну лодку уже на камень выбросило, в ней пацан без движения, а в двух остальных тоже что-то неладно. Я уж когда дошел — увидел, что ребята-то в лодках все переломанные. Ну и вызвал МЧС, а они, пока вертолет санитарный ждали, повинились, что лодки и еду у вас сперли — дескать, испугались, что за ними местные не придут. А как до Сейдъявриока, что Сейдозеро и Ловозеро соединяет, дошли, так поняли, что волоком придется лодки тащить — прохода-то не знают! Вот тут и закрутило их да об камни побило сильно. Лодки ваши я подлатал, рюкзаки выловил. Только мокрое там все — сушить надо. Ну вот, как-то так уверен был, что дождетесь меня. — Егерь уже широко улыбнулся. — Ну, не буду спрашивать, покормите чем или нет, и так знаю, что голодные. Потерпите немного, я сейчас до избушки добегу и принесу вам жратвы, только кого-нибудь со мной надо бы отправить, чтоб помог.
Мишка потоптался и немного смущенно проговорил:
— Дак, это. вроде и не надо нам. У нас вон еще похлебка из зайца, и жареный зайчик, и еще чего-то там есть. Только хлеба нет.
— За-аяц! — протянул егерь. — Это как же вы его словить-то умудрились?
Мишка теперь уже с гордостью посмотрел на меня и ответил:
— А это не мы. Это вон Танюша у нас на силки мастерицей оказалась. Зайцев и еще кого-то мелкого поймала.
— Не мелкого, а белок. Вы из них суп сегодня трескали так, что за ушами пищало.
Ой, зря я это сказала. Лица ребят как-то сразу нехорошо вытянулись, и руки потянулись в мою сторону.
— Белок?.. — просипел Кит. — Ты сказала, что мы вчера жрали белок? Это таких хорошеньких, с мохнатыми хвостиками, бегающих по деревьям крыс?
Нет, Кита не помчался в кусты, он помчался ко мне, и я тут же спряталась за егеря. Меня пытались достать, но я крепко схватилась за егереву куртку, и отодрать меня мог бы только паровоз на всей тяге.
— Ну белок, ну и что? Они же вкусные! — отбивалась я.
— Да чего вы, правда, — встал на мою защиту егерь, — я сам белок ловлю и ем. Вкусные они, а из шкурок одеяло красивое. Вы бы лучше спасибо сказали, что животы полные, а не от голода тут маетесь. Небось, сами-то только на ягодах-грибах смогли бы продержаться пару дней.
Все глянули на меня уже виновато, а я обиделась, села на чурбачок и закурила.
Вскоре мы помирились и сидели вокруг костра, раскладывая и развешивая на просушку все, что было в рюкзаках. Да, придется задержаться еще на день, чтоб привести все это в порядок.
Пока все разбирали, успели поведать егерю и о пещере.
— Эвон как, непростые вы ребята. Сам Барченко к этому лазу подойти не смог, а вы так вот запросто звезды днем увидели! Увидели ведь?
— Ага, до сих пор в себя прийти не можем.
— Я тоже иногда этот лаз нахожу и спускаюсь. — Лесник вздохнул. — Красиво.
— А почему «иногда нахожу»? — недоуменно отозвался Юлик. — Мы там сегодня уже два раза были.
— Да блуждающая она какая-то, пещера эта. Не в смысле, что перемещается, а идешь вот на поляну и не видишь лаза, а в другой раз заглянешь — и вот он, тут как тут. Некоторые бегут от этого места как от чумы, даже в ужасе. Немало было случаев, когда люди погибали там по непонятным причинам, и на лицах у них — маска ужаса застывшая. Сам таких за время службы тут видел человек десять, а той поболе. Но некоторым и помогает. Вот вам, видите, лодки вернулись, чтоб вы свой путь продолжить смогли. Теперь-то куда?
— На Ловозеро, — сказала я, — на остров Колдун. Читали мы, что там тоже весьма непростое местечко, а у нас ведь экспедиция как раз по темным и непонятным местам России.
В общем, весь день мы обменивались с егерем байками и историями, которые с нами происходили, а к вечеру он принес нам еще одну оленью ногу, на сей раз закопченную.
— Вот, возьмите в дорогу, пригодится. Я вам еще проволоки принес для вашей охотницы, на силки. Держи, Танюш, не отказывайся, у меня еще много.
Наутро мы на лодках — в первой сидел егерь — благополучно прошли Сейдъявриок и вышли в Ловозеро. Перед прощанием егерь посоветовал нам внимательно осматривать места, где мы планируем встать на ночевку. На наши вопросы коротко пояснил, что у местных охотников за военными трофеями, черных следопытов, иногда водится «милая» привычка минировать кострища. Чтобы «конкурентов» отвадить. Поэтому, если поблизости видны следы свежего раскопа, примерно одно-двухлетней давности, от ночевки на таком месте тоже лучше отказаться. «И еще, — добавил он, — если у вас есть какие-то особые вещи или амулеты, расставьте палатки так, чтобы они образовали треугольник. Тогда вы все увидите, услышите, но не пострадаете».

Подземный город

Периодически приставая к берегу то в одном, то в другом месте, мы к вечеру добрались наконец до острова Колдун. День был очень хорошим, ясным и довольно-таки теплым.
Мы планировали остаться на острове на пару дней и обязательно осмотреть сейд «Старуха», который, по преданию, спас когда-то лопарей от нашествия чужеземцев свеев. А дело было так.
Пришел на Ловозеро со своей дружиной чудский начальник Чудэ-Чуэрив, все они были некрещеные и начали грабить лопарей. Лопари бежали от них на остров на озере, где стоит каменная фигура «Старуха», которой приносят гостинцы, когда идут на охоту. Чудь заметила, куда бежали лопари, села на карбасы и отправилась за ними в погоню. Тогда один лопарь стал бить в бубен и просить, чтобы «Старуха» сделала «погоду». «Старуха» услышала его и сделала такую бурю, что вся чудь, гнавшаяся за лопарями, потонула в озере.
По саамским поверьям, остров этот оттого и называется Колдун, что сюда приезжали шаманы для совершения своих таинств. А поверья на пустом месте не возникают. Не иначе как место силы здесь. И самое интересное, что в местных легендах вкраплены рассказы об этом удивительном острове, как о сущем рае на земле. Если путешественнику или охотнику выпадет попасть на этот остров волею судьбы или по умыслу, то остров отнесется к такому гостю очень благодушно. Здесь всегда в достатке вода, пища, укрытия от непогоды. Пользоваться всем можно очень продолжительное время. Но не дай бог, попробует человек взять с собой с этого острова хоть что-то — кара постигнет его тотчас и будет сурова. Вот такие истории живут в народе про этот остров. В современном Интернете тоже бытует о нем огромное количество историй.
Еще говорят, что тут водится снежный человек и в сумерках постоянно мелькают неясные тени.
Нас остров принял хорошо. Во второй половине дня мы пристали к буквально сказочному берегу. Почему к сказочному? А представьте: вокруг север, дикая природа, всевозможные серые оттенки камней, и вдруг ваша лодка оказывается на белоснежном, кристально чистом песчаном пляже, где впору расти не елкам, а пальмам. В голове диссонанс: тайский пляж на севере России? Собственно на пляже, ближе к скалам, мы и решили разбить лагерь. Обычное, уже привычное за эти месяцы обустройство: палатки, костер, несколько бревен и чурбачков в качестве скамеек. Вот только навес сделать не получилось — не к чему было брезент прикрепить. Но погода радовала, и мы заморачиваться не стали.
С обедом решили не скупиться — сделать не короткий перекус, а устроить что-то поосновательнее. Ребята были отправлены за рыбой, а мы решили пробежаться по округе за грибами. Буквально через полчаса лодка с рыбаками вернулась, и на наш строгий суд представили семидесятисантиметровую рыбину. Это была та самая знаменитая кумжа, о вкусноте которой ходят легенды. Рыбину запекли в фольге на углях, предварительно посолив и напихав внутрь лука, можжевельника и остатки майонеза.
Через час, обожравшиеся сверх меры, сонно хлопая осоловелыми глазами, мы ленивыми котиками разлеглись по всему пляжу. Только спустя пару часов мы смогли по-человечески передвигаться. И общим собранием решили наконец-то прогуляться по острову. Ленка, правда, отказалась и сказала, что хочет в спокойном одиночестве помедитировать на песочке. «Если что, — добавила она, усмехнувшись, — я заору так, что вы точно услышите».
Сейд «Старуха» мы так и не нашли, хотя это было странно: он, по рассказам, довольно-таки высокий. Тут Никита и предложил:
— А давайте сами сейд соберем! А чего? — Он осмотрелся. — Нас от этого не убудет, еще и гостинчиков оставим «Старухе», а острову приятно сделаем. — И, уже совсем засмущавшись, тихо закончил: — Он же волшебный.
В общем-то идея была отличная: и сами разомнемся, и памятку оставим, и, если тут свои островные духи обитают, задобрим их на всякий случай.
Несколько часов мы, пыхтя, таскали каменюги, пока не выстроили башню чуть выше автомобиля. В диаметре она получилась около метра и смотрелась весьма основательно. На самую вершину ребята, поднатужившись, подняли каменную плиту. Мы, как могли, им помогали, но все равно ребята чуть не надорвались. Запыхавшиеся, но жутко довольные, мы любовались на свое произведение каменного искусства.
— О! — Мне в голову пришла очередная идея. — Может, прямо теперь до стоянки пробежимся и гостинчиков притащим, а? А потом уже и ужином озаботимся.
— Не, — протянул Мишка, — давайте сначала поужинаем и гостинцев отложим, а потом уж и решим, сюда идти или утра дождаться.
Еще несколько раз сфотографировавшись на память рядом с нашим творением, мы неспешно пошли на берег. По пути то там, то сям попадались сыроежки и подосиновики, которые тут же отправлялись в предусмотрительно захваченные Юликом полиэтиленовые мешочки.
В лагере вовсю кашеварила Ленка, готовя на всех ужин, и даже на подходе, метров за сто, уже стоял сводивший с ума аромат рыбной похлебки. Ух ты, а мы, оказывается, здорово проголодались! Причем настолько, что, учуяв этот божественный запах, ломанулись вперед как лоси, весело толкаясь и обгоняя друг друга.
Уха была прекрасна. Мы рассказали Ленке про свои строительные подвиги и после ужина, отмыв посуду, все же отправились с дарами обратно.
Мы взяли миску с ухой, хлеба, немного копченого мяса и в одну из бутылочек налили спирта. Может, это и выглядит смешным, но согласитесь: в таких местах лучше перебдеть, чем наоборот. У подножия сейда «New старуха» мы аккуратно поставили миску, которой решили пожертвовать окончательно. Да и правда: не выливать же уху просто так на землю? На самую верхушку положили хлеб, мясо, а потом со всех сторон обрызгали сейд спиртом. Молча постояли и отправились в лагерь.
Мы уже спустились на пляж, когда Юлик, щурясь в сторону стоянки, пробормотал:
— Оп-паньки, а это еще кто?
И правда: неподалеку от наших палаток подходила к берегу какая-то лодка.
— Вот еще, — хлопнул себя по бокам Рыжий, — нам только проблем сейчас не хватает.
Мы ускорили шаг и оказались у лагеря одновременно с вылезшими из лодки двумя весьма внушительного роста людьми. Болотные сапоги, старинные шапки-москитки, так что не разберешь, кто это. Рюкзак, шлепнувшийся на берег, — тоже старый, затягивающийся сверху лямками чуть ли не времен войны. У моей бабушки такой до сих пор сохранился.
— Принимайте гостей, путнички, — проскрипел из-под москитки старческий голос. А потом показалось лицо его хозяина.
«Столько не живут», — подумали мы все одновременно.
— Живут-живут, — раскряхтевшись — видимо, это был смех, — сказал старик. Он действительно был очень высок, и его спутник — тоже. Около двух метров, а может, даже повыше. Коренастый — не в смысле приземистый, а как старое крепкое дерево, жилистый, сильный, несмотря на возраст.
Нет, ну вот скажите, отчего нам так не везет? Только размечтались мы понежиться на острове в полном одиночестве, так нет, надо было кому-то приплыть. После недавней истории на Сейдозере встречаться ни с кем, понятное дело, нам не хотелось. И ночевки совместные проводить — тоже. Неловко переминаясь, мы хмуро стояли напротив непрошеных гостей.
— Меня Йола зовут, — взяла на себя первичное общение наша миротворица. — Это Никита, он же Рыжий. Это — Юлик, Дим и Миша. А это — Татьяна и Лена. Мы журналисты, путешествуем от Урала и, так сказать, совмещаем приятное с производственным. Изучаем и описываем места силы по всей России.
— Кхе, кхе, места силы, говорите?.. — задумчиво поскреб по подбородку старик. — Это хорошо. Журналисты, значит. — Не хитринкой глянув из-под кустистых бровей: — Чем угощать будете нас, журналисты? — И блеснул глазами совсем весело.
Мы даже оторопели от такой бесцеремонности.
Положение опять спасла Йола:
— Да вы проходите к костру, присаживайтесь. У нас уха еще осталась, чай вкусный. Располагайтесь. Рыж, Мишка, вытащите на берег лодку гостей, она же тяжелая. А вас как зовут, скажете?
— Отчего ж нет, — проскрипел дедок. — Вороном кличут, а в некоторых местах Алва зовут. А это жена моя, Пола.
Супруга деда тоже была ему под стать, такая же высокая. Странно, мы как-то привыкли встречать стариков более низкого роста, а тут такие великанистые!
— Мы часто на этот остров заглядываем, — продолжал дед, не обращая внимания на наши недоумевающие лица, как будто он не понимал, что таких великанов мы встречаем впервые, — приглядываем тут, чтоб не случилось чего. Да мы вас не стесним, — пристраиваясь на бревнышке, сказал Ворон. И вдруг вздохнул: — Видно, людей нехороших повстречали на пути своем, так? Ну, бывает, не без этого. Не переживайте, дальше как по маслу покатитесь. Только в лесу огромном хуторов остерегайтесь.
— Ворон, или Алва, вы провидец? — прямо спросила Йола.
— Ну, провидец не провидец, а кое-что сказать могу. Вот ты, например. — Мозолистый палец уперся в Йолу. — Ты хочешь знать, великаны мы или нет. — Дед рассмеялся. — Нет, мы не великаны, просто мы потомки альвов.
Альвы, альвы. Я наморщила лоб. Что-то знакомое, но не могу вспомнить, что.
— Вы, ребятки, про Гиперборею что-нибудь слышали? — подала голос Пола.
— Ну конечно, кто ж не слышал легенды о Гиперборее?
— Легенды? — рассмеялась Пола. Ее смех, в отличие от смеха мужа, был серебристым, как колокольчик. — Ну, раз уж вы умудрились оказаться на нашем пути к ночлегу. — Она немного помолчала, будто что-то взвешивая, а потом, глянув на Ворона, сказала: — Что ж, покажем мы вам настоящую легенду. Только уговор: место это никому не открывать! Рассказать можете, все равно вам не поверят. — Она улыбнулась и вдруг стала серьезной: — А клятву дадите, что никого туда не приведете?
Мы только молча кивнули.
— Ну что ж, пойдемте. За вещи не беспокойтесь, сегодня на остров никто не приедет.
— Наверное, то, что мы вам расскажем, покажется невероятным. Или вы решите, что мы чудики и с ума сошли на старости лет, — идя перед нами, негромко начала Пола. — А скажите, знаком вам такой знак — вписанный в круг крест? — Она обернулась и быстро глянула на нас.
— Ну да, — первым ответил Никита. — Масонский знак.
— Э-э-э, — присоединился к обсуждению Юлик, — что-то связанное с язычеством, кажется.
— Танюш, а помнишь, в Новгороде мы видели церковь старообрядцев, и на ее стенах такие кресты были? — Это Йолка вспомнила одно из наших мини-путешествий.
— Да, — согласилась Пола, — все это имеет место быть. Но самое первое значение этого креста, коловрата, судя по всему, вам неизвестно. — Она снова двинулась вперед. — Так вот, многие тысячелетия назад, а точнее, двенадцать знаков зодиака, в минувшую эпоху Водолея, существовало государство Арктида. Граждане там жили в отрешенном созерцании, а слово духовенства, стоявшего у власти, было настолько весомо, что внутренняя устойчивость жителей обеспечивала успех любых дел. Кстати, именно с тех пор до нас дошла поговорка: «Что знает третий — знает свинья». Только в Арктиде она звучала иначе: «Что знают двое — третьему не дано». Почувствовали разницу? Само устройство общества держалось не на распылении слухов, а на уважении к конфиденциальности и личному пространству людей. Но вернемся к коловрату. Это — форма Арктиды, которая и была как раз такой. Четыре основных теплых океанских течения направлялись к внутреннему морю. А сам континент принял форму круга, составленного как бы из четырех огромных островов, и напоминал пространство, которое расчерчено крестом, заключенным в круг. Геометрическим центром континента был гигантский водоворот точно посередине небольшого внутреннего моря. И находился этот водоворот как раз над точкой полюса. А над самым Полюсом располагался Храм Странствия по Мирам. Именно он был средоточием духовной силы жителей Арктиды — гиперборейцев, как потом стали их называть. Благодаря невероятному мистическому искусству зодчих храм этот висел в воздухе. Самым же чудесным было то, что Храм Странствий не был трехмерным, как все в этом мире. Он был четырехмерен. Из-за этого любому непосвященному он представлялся огромным, бесконечно сложным лабиринтом.
— Пола вдруг обернулась и спросила с хитринкой: — Помните лабиринт Минотавра? Так вот, он построен по воспоминаниям и записям тех, кто бывал в храме. В нашем храме. Время и пространство в нем трансформировались настолько, что можно было поставить четыре жезла перпендикулярно друг другу, так что они образовывали невозможный в неизменном пространстве объемный восьмиконечный крест и как бы теряли вес. С этих самых времен Восьмиконечный Крест представляет знак высшего посвящения — Учения Замкнутого Креста. Вам он, наверное, знаком по масонским историям. Но время шло, и даже среди альвов — то есть тех, изначальных — произошел раскол, и многие жителей Гипербореи порвали со своей родиной и ушли в изгнание. Добровольное. Им захотелось не просто созерцания и благостного покоя. Им хотелось бунта или просто активности жизни.
Слушая рассказ, мы спускались все ниже и ниже. Подсчет ступеней уже давно закончился, а взглянув на часы, я засекла, что спуск длится уже более часа. Интересно, а как мы будем выбираться на поверхность?..
А Пола вела нас и рассказ дальше:
— Отвергнувшие покой основали новый город на побережье большого острова близ нынешнего экватора. Это был не случайный выбор. И обосновывался он не одними только соображениями рассудка. Тропический пояс есть область максимальной угловой скорости вращающейся планеты. Область максимального непокоя. Порвавшие с Учением предков, с Покоем Полюса, они намеренно призывали на себя покровительство противоположных сил. Бывшие гипербореи не стали покорять новую землю. Они просто отвоевали себе жизненное пространство. Они добились того, что на их безопасность не посягал никто, опасаясь гибельного возмездия. И думали остановиться на этом. Однако племена острова постепенно сами склонились под их державу.
Новая империя окончательно сложилась в последние века Инку. Так именовался в давние тысячелетия Индрик, то есть эпоха Козерога. Остров, когда он весь перешел под владычество неспокойных альвов, начал называться Ат-Лант. Это означало «Отпавшие Дети», или «Земля Отпавших». Столицей новой империи сделался город Посейдонис. А империя стала называться Атлантида.
Мы, как зачарованные, слушали историю, забывая даже смотреть по сторонам. И теперь вдруг поняли, что вышли в огромное подземелье. Вначале нас как будто ослепило — после темного спуска пещера показалась наполненной ярким сиянием. Но потом глаза стали привыкать, и мы вздохнули в немом восхищении. Везде, куда достигал взгляд, мы видели белый свет. Правда, дальняя область пещеры терялась во мгле, но и мгла было не черной, а серой. А нас окружали гигантские белоснежные стены, колонны, арки. Неподалеку стояла изящно вырезанная из камня скамья высотой примерно мне по плечи. То есть если у меня рост — метр семьдесят восемь, то скамейка была чуть выше полутора метров.
— Вот тут мы с Алвой обычно и остаемся на ночь. Некоторые вещи и нам не под силу, поэтому что смогли приспособить, тем и пользуемся. Располагайтесь.
— Что это? Где мы? — потрясенно выдохнули мы, кажется, в один голос. — Город? Лаборатория?
— Мы не знаем, — проскрипел Альв, — от тех времен осталось не так много крупиц знания. Наши родители, забыв что-то, рассказали нам, мы, забыв еще какую-то часть, рассказали своим детям и внукам. Но и они забудут.
— А кто ваши дети, — спросил Рыжий, — баскетболисты? Они живут где, в России?
— Да нет, какие баскетболисты! — рассмеялась Пола. — Сын бизнесмен, а внучки моделями по подиумам крутятся.
— Так что, все самые высокие люди — это потомки гиперборейцев и атлантов?
— Не совсем так. Есть одна отличительная черта кроме роста: у потомков первых альвов волосы не растут ни на теле, ни на лице.
Невольно мы все посмотрели друг на друга.
— А почему имя нерусское? — влезла Ленка.
— Имя как имя, — пробормотал старик. — От прежних названий полюс, полис.
С некоторой грустью, убедившись, что до гиперборейцев нам как до луны, мы принялись устраиваться вокруг костерка, который уже успел развести Ворон.
— Запас дров тут есть, мы его постоянно пополняем. На пару дней хватит, а завтра принесу еще, — ответил он на наши недоуменно-вопросительные взгляды.
Оказался в пещере и запас провизии — сыр, сушеное мясо, лепешки и даже лук. Невдалеке бил родничок, стекавший в гигантскую белую чашу.
— А хотите фокус покажу? — спросила Пола и направилась к родничку.
Сначала она наполнила оба котелка.
— Потрогайте воду, — сказала она. — Можете и попить, водичка тут прелесть что такое.
Вода была обжигающе холодной, так что зубы сводило, но действительно вкусной. А потом Пола вытащила из кармана какую-то металлическую загогулинку и вставила в паз, который мы изначально и не заметили. Прошла минута, вторая — ничего не изменилось.
— А теперь можете купаться, — сказала она.
Купаться? В этой холодине?
Йола дотронулась до воды:
— Ой, теплая. Но как?
— А мы и сами не знаем как. Ворону отец передал этот ключ и сказал, что вода нас всегда в пещере согреет, как бы холодно ни было снаружи. Согреет, исцелит и продлит жизнь, чтоб детям и внукам все передать. Мы ведь уже немолоды, за сто десять лет, чай, перевалило.
Да, как-то мы упустили про внучек, что по подиуму бегают.
— Да вы купайтесь, купайтесь. Пока я снова ключ не приложу, вода так и будет теплой и чистой. Даже мыло ее не испортит. Только вот, предуперждая ваши вопросы, сразу скажу: брать с собой эту водичку смысла нет. Теряет она наверху свои свойства и невкусной становится. Пробовали уже. Нас ведь тут за местных шаманов держат, идут к нам люди. Так вот, самых тяжелых, чтоб спасти от недуга, приходится сюда на носилках нести и чтоб глаза были закрыты. Нельзя, чтобы видели они дорогу к источнику.
Пола отошла к костерку и начала колдовать над котелками, а мы, раздевшись, нырнули в этот мини-бассейн. По размерам он был метров пять на три, овальной формы и глубиной около метра. На дне оказались приспособлены скамейки или ступени, и на них было весьма удобно полулежать. Вода немного пощипывала тело, приятно обволакивая теплом. Кстати, мыло нам вовсе не понадобилось. Буквально через несколько минут кожа начала поскрипывать под пальцами, как после хорошей бани.
Мы плескались, брызгались и веселились до тех пор, пока Пола не позвала нас ужинать:
— Пойдемте, завтра еще накупаетесь, перед выходом, а на сегодня достаточно. И так уже по десятку лет скинули.
Вылезая из бассейна, мы чувствовали себя настолько отдохнувшими, будто и не было многомесячной дороги и сумасшедших переходов.
Поужинав, мы устроились поудобнее, и Пола продолжила свой рассказ, заодно и объяснив нам, отчего пещера — вся белая:
— Тогда, так же как и сейчас, преобладающим цветом Полярного континента был белый. Но это было не благодаря снегам и льдам, как в наше время, а оттого, что на этой земле текли белые ручьи, точнее, они такими казались. Помните «молочные реки — кисельные берега»? Сказка, как говорится, ложь, да в ней намек. Эти особенности и привели к тому, что магия Севера, магия осознания и покоя, которыми окружили себя альвы, стала называться белой. Кроме того, белый цвет был и символом Боры, самого почитаемого из богов Арктиды.
Тихим журчанием рассказа Пола нас практически усыпила, и мы заснули как младенцы. А на следующее утро, искупавшись еще раз в чудесной купели, отправились обратно. Дорога наверх показалась гораздо короче, и уже через полчаса мы любовались водами Ловозера и своими палатками.
— Ну, вы идите, а нам дров надо набрать и еще кое-что сделать, — сказали наши провожатые.
— Вот вам на память, держите. — Ворон раскрыл ладонь, на которой россыпью лежали зеленоватые, с красными пятнами камешки. — Кровавик это. — Он ссыпал камни мне в руку. — Саамская кровь, как мы называем. Подарок вам из пещеры. Сами догадаетесь, что с ними делать? — Ворон хитро улыбнулся.
— В ванну бросать? — спросила Ленка.
— Ну, можно и в ванну, но лучше с собой носить всегда. Тогда никакая болячка к вам не пристанет. Ну а носить постоянно не будете, так вспомните, когда приболеть случится.
Пока мы рассматривали и разбирали подаренные камешки, старики тихонько растворились, как и не было их.
— Эх, даже спасибо по-человечески не сказали и не попрощались, — вздохнул Юлик. — Ну что, давайте собираться?
Минут через сорок мы уже отплывали от острова Колдун с его волшебной пещерой, а оглянувшись, увидели, что на горке, где мы поставили сейд, стоят две фигурки и машут нам. Отчего-то стало грустно, и мы долго-долго рассекали воды озера в полном молчании. Очнулись, лишь когда поняли, что время перевалило уже далеко за полдень.
Долго расписывать обратное путешествие не буду, потому как ничего примечательного не происходило, а уж по сравнению с тем, как мы шли, плыли и карабкались до Ловозера, — и подавно. Добравшись до Ревды, мы отправились прямиком в Мурманск, чтоб на пару дней остановиться у друзей, знакомых и у Йолиных родителей. Очень хотелось нормально помыться в душе, отчиститься, постираться. Да и прикупить все, что необходимо в дальнейший путь. Приобретениями стали: новые фонари, горсть различных батареек и аккумуляторов для камер и фотоаппаратов, пара динамофонарей, водка, сахар, специи, штук сто бульонных кубиков, благо тут они были норвежские и финские. Еще купили соль, шоколад, по два килограмма крупы на каждого и пять килограммов барбарисок.
Йолин папа, охотник за грибами и тетеревами, снабдил нас пеммиканом.
Рецепт его знают все походники и охотники. Берется мясной фарш и сушится тонким слоем на противне. Затем растирается в порошок, это — первый из трех основных компонентов пеммикана. Второй компонент — нарезанные и высушенные на противне овощи и специи. Третий компонент — топленое сало (не нутряной жир, а именно подкожное сало). Мясной порошок, овощи и жир тщательно смешиваются в пропорции 4: 2:1. Специи и соль добавляются по вкусу, но в итоге смесь должна получиться довольно-таки соленой и пряной. Последний этап — прессовка. Готовая масса выкладывается на сковороду или противень слоем в 1,5–2 сантиметра, накрывается плоской крышкой и ставится под тяжелый гнет при температуре около 60 градусов на двое суток. Затем снимаем крышку и рубим готовый пласт на кубики, которые заворачиваем в фольгу. Эти штуки можно и жевать на ходу, и бросать в котелок как суповую основу.
Кроме еды, мы запаслись теплыми джемперами с местного рынка, потому как уже не июль и мы все-таки на севере. Джемпер ручной вязки у бабушки — толстый, некрасивый, бесформенный, зато теплый — стоит пятьсот рублей. Шуршастиков, как местные называют черные финские штаны для горнолыжников, закупили по две пары, чтоб было во что переодеваться, если промокнем, — по шестьсот рублей за штуку. Носки. Там их море — толстых, теплых, бело-серых, страшных и дешевых, по сорок рублей за пару. Уже на выходе с рынка прихватили перчатки «тинсуллате», черные вязаные с замшей на ладошке, — просто так, на всякий случай. А Йола, как выяснилось через пару недель, еще и шапки купила, решив, что запас карман не тянет. Потом мы ее очень сильно благодарили за эту покупку.
Уже в поезде начали уточнять цель дальнейшего маршрута. Нет, она и так была ясна — таинственный Вепсский лес, но в Мурманске руки до детализации как-то не дошли, и мы решили заняться этим в поезде. В первую очередь надо было решить, что делать с лодками: либо отдавать местным, либо тащить дальше. На этом наше обсуждение застопорилось. Проблема оказалась в том, что мы выкупили два купе, чтоб и самим поместиться, и лодки с рюкзаками уместить, а местному маргиналу, переезжающему из Мурманска в Петрозаводск, это отчего-то не понравилось. Сначала он назвал нас буржуями, а потом, добавив из горла пива и заглотнув при этом какие-то таблетки, — «шпиёнами». После этого персонаж пошел бить морды всему тамбуру, где ошивались в тот момент Юлик и Никита.
Итог: на ближайшей станции наряд милиции и скорая помощь, Кит с синяками на скуле, а у Юлика — зашитая щека после взмаха разбитой бутылки алкаша. Юлика хотели снять с поезда, но он, естественно, воспротивился и показал наш медрюкзак. Рюкзаком восхитились все и от нас отстали.
Дальше было братание пассажиров отдельно взятого вагона. В результате чего мы решили, что лодки бросаем в Петрозаводске и едем в Шокшу, где находится единственный в своем роде карьер выработки малинового кварцита. Попутно узнали, что элементы из этого камня использовались для отделки только самых красивых и значительных зданий Российской империи — таких как Зимний дворец, Исаакиевский и Казанский соборы, Михайловский замок. И даже для Московского Кремля. Оттуда уже решили добраться до Вознесенского и попробовать найти какой-нибудь вездеход, чтоб подбросил поближе к Нойдале. А там уж топать ножками в саму Нойдалу — полузаброшенное, но мистическое местечко, где, по рассказам местных, до сих пор живут колдуны.
Выйдя в Петрозаводске, с лодками решили не спешить. Поутру в кафешке пили кофе уже трезвыми и смогли разобраться в карте. На лодках добрались до Шокши. Осмотрели разработки порфира. Впечатлились. Уже на ночь глядя нашли водителя «КамАЗа» с выработок, который согласился за малую толику дензнаков подкинуть нас в Вознесенское. Поздней ночью прибыли туда. Промерзли, сделали завтрак на костре и переправились на другой берег. Там остановились на сутки в избе, где нас накормили, напоили и посоветовали в Нойдалу не ходить — нехорошие там места. А мы пошли, оставив лодки на хранение у доброй старушки. Тут на хранение оставим, а потом, вернувшись, по Свири дойдем до Ладоги. Какой-то местный охотник-алкаш-старожил нарисовал нам карту, как от поселка Нойдала добраться до скрытой в болотах деревни, где живут по старому укладу.
В Нойдалу мы пришли к вечеру. До сумерек оставалась еще пара часов. Поразмышляв, мы решили, что задерживаться тут не станем, а осмотрим все внимательно на обратном пути — все равно через нее возвращаться обратно. Если бы мы только знали, что ожидает нас впереди.

Вепсский лес. В плену у старины

Очертите мысленно треугольник между Ладожским, Онежским и Белым озерами. Издревле (первые письменные упоминания относятся к V веку) эту часть бывшей Олонецкой губернии населяли племена веси, или вепсов. Этот край лесов, озер, рек и речушек родил народ самобытный и загадочный. Вепсский лес — лес с огромными елями в пару обхватов и часто мрачной чащобой деревьев, возносящихся на двадцатиметровую высоту.
Именно по такому лесу мы и пробирались в надежде найти деревню. Прикинув еще с вечера маршрут по нарисованной карте и сравнив его с нашими картами, вышли рано, около семи утра, и вот уже почти весь день пробирались по буреломам. К шести умаялись настолько, что готовы были лечь спать прямо на земле. Но все же заставили себя поставить палатки и, наскоро поужинав, к девяти вечера уже спали. На следующий день покорение Вепсского леса продолжилось. И на следующий — тоже. Вдобавок к усталости начал дурить GPS-навигатор. Причем настолько, что за пять часов ходьбы по лесу мы несколько раз оказывались на одной и той же поляне. Нервы были уже на пределе, потому что каждый понимал, что, кажется, мы заблудились.
— Всё, больше не могу. — Рыжий скинул рюкзак и плюхнулся на мох. — Вы как хотите, а я дальше не пойду.
— Кита, да ты чего? — Йола присела рядышком, заглядывая Рыжему в лицо.
— Да ничего, обратно выбираться надо. Джипиэс-то показывает, что мы идем то на северо-восток, то на юг, а мы, дорогие мои, идем на юго-восток. Вот так-то. Прибор дурит, и плутать мы будем с ним до бесконечности. Так что предлагаю отдохнуть, прикинуть, где мы, и поворачивать обратно. От Нойдалы мы ушли километров на сорок, так что за пару-тройку дней доберемся. И на фиг эту деревню! На фиг!!! — Кит уже не просто кричал, он истерил по полной программе.
Мы переглянулись в недоумении. Чтобы Никита так себя повел — этого просто не могло быть. Да он в любом лесу как дома, а тут — такая истерика.
— Никитушка, — я присела рядом, — что с тобой?
Кит вскочил на ноги и, пнув подвернувшуюся валежину, опять заорал:
— Да что вы на меня так смотрите? Заблудились мы, за-блу-ди-лись! Где мы, я не знаю, но примерно представляю, где Нойдала.
— Так, хорош орать. — Мишаня скинул рюкзак и подошел ближе. — Это нас леший водит.
Надо снять все шмотки и вытряхнуть пыль из швов. Бабушка рассказывала, что это всегда помогает, а мы уже столько за эту экспедицию насмотрелись, что не грех и проверить, так это или нет.
В принципе Мишка был прав, но мы как-то забыли про примету, что, когда леший водит кругами, надо снять всю одежду и вытряхнуть по швам. Только мы начали разоблачаться, как за нашими спинами вдруг послышалось кхеканье, и сипловатый голос, чуть растягивая гласные, произнес:
— Здорово, путнички. Заблудились, гляжу?
Мы аж подпрыгнули от неожиданности и разом повернулись.
На краю полянки стоял старик в странной одежде, с трехлинейным карабином в руках и старинным военным вещмешком.
— Закрутил вас лесной хозяин. Чего ищете-то в чащобах?
— Кто вы? — растерянно спросил Никита.
— Человек я.
— Откуда?
— Дык мы туточки почитай уж век живем. Как от советской власти ушли, так и живем своими дворами.
— От советской власти? — изумленно протянула я. — Значит, вы и есть та деревня, что старым укладом живет? То есть нашли мы вас?
— Ну, — засмеялся старик, — это я, допустим, вас нашел.
— Дедушка, — начал Мишаня, — а скажите, до Нойдалы далеко ли отсюда?
— До Нойдалы-то? Дале-ече, — протянул он. — Верст под сотню будет.
— Да быть такого не может! — ошарашенно вскрикнул Кит. — Мы шли три дня. Да крутились еще. По таким буреломам мы по тридцать километров в день не могли делать.
— Кхе-кхе, — покряхтел старик. — Но пришли же. Вы вот что. Вещи-то собирайте, пойдем, до деревни провожу. Тами поговорим. Хотя с вами, такими квёлыми, сегодня не дойдем. Давайте-ка разбивайте свой лагерь, а поутру и провожу вас. А пока я за дровишками и растопочкой схожу. Эй, ты, здоровый который, — обратился он к Мишке, — пойдем-ка, поможешь дровишек на костер собрать.
Он развернулся и пошел с полянки, а мы занялись палатками и продуктами.
Мишка со стариком притащили просто гору валежника. Старик ловко сложил костер, подложил в него мох и бересту, достал из-за пазухи мешочек и вытащил оттуда кремень. Мы стояли, разинув рты.
— На, дедушка, зажигалкой-то удобнее будет, — протянула Йола старику свою «Зиппо».
— Ну, может, и удобнее, а так всё ж привычней. — Старик высек сноп искр, и костер весело разгорелся.
— Пойдем-ка, девонька, — обратился он к Йоле, — родничок покажу. Котелок возьми, воды набрать.
Вскоре в одном котелке вскипел чай, а во втором подходила наваристая каша.
Мы уселись кружком, и старик начал разговор:
— Меня вообще-то Михаилом Семеновичем зовут, но можно просто дедом Мйхалом звать, — с ударением на первом слоге произнес он. — А вас как величать?
— Меня Никитой. А ее, — показал Кита на меня, — Татьяной. Это — Йола, Миша, Юлик, Дим и Лена, — представил он нас. — Журналисты мы, по темным местам России идем, непознанное описываем, а когда получается, то и фотографируем.
— Фотоографируете. — немного растянул слово дед Михал. — Да как же вы эту бандуру-то за собой по лесам таскаете?
Мы недоуменно переглянулись. Юлик отошел к палатке и принес свой фотик.
— Какая же это бандура, дедушка? Вот смотри, маленький совсем, да и не тяжелый. Это раньше фотоаппараты громоздкие были, а теперь крохи совсем. Вон у Йолы — еще меньше.
Дед Михал усмехнулся. И спросил Йолу:
— Ты, девонька, тоже фотоографируешь?
— Да мы все тут снимаем, — улыбнулась Йолка. — А потом описанное и отснятое в журналы да в газеты пойдет, как цикл рассказов. Вы про газеты что-нибудь знаете?
— А как же! Мой дед, когда нас красные грабить хотели, собрал весь скарб, тогда и газеты, и книги все прихватил, чтоб нас, малых, читать да писать выучить. Пять семей тогда ушло в леса.
Мишаня оживился:
— Дедушка, расскажите! Я о вас материал к себе в журнал сделаю — будь здоров! Всё-всё опишу.
— Расскажите, — просяще протянули и мы вслед за Мишкой, — интересно же.
Дед вновь усмехнулся и, вздохнув, начал рассказ:
— Мне тогда лет десять было, когда в деревне первый продотряд появился и начал забирать все, что было съестного. Вой тогда стоял. А эти красные забрали, что по верхам, и приказали к следующему месяцу готовить продовольствия больше. А у нас у всех тогда погреба не только в домах были, но и за околицей. на всякий случай. Вот к тем припасам они и не добрались. Мой дед покумекал, да и приказал отцу собирать скарб — дескать, уходить надо. Мол, это сейчас одну корову забрали, а в следующий раз всё отберут и по миру пустят. Мы и струмент нагрузили, и утварь, какую могли, а скотину к телегам привязали. Так табором и двинулись. Да не больно-то далеко уехали. Догнали нас красные, детей из телег повыкидали и грабить принялись. А начальник их к мамке приставать начал. Отец и не выдержал. Стукнул по темечку, тот и помер. Не успел за наган ухватиться. А остальные тоже не успели понять, в чем дело, — дядья схватились за ножи да колья и порешили всех. Потом закопали. И надумали подальше в лес уходить. В это время до нас еще три семьи дошли со своими телегами. Долго мы шли. Дорог не было уже, и пришлось телеги в лесу закопать, а скарб на себе перетаскивать. Отец с дедом всех вели сквозь болота и буреломы. Тяжко было, но дед сказал, что лучше родной лес, чем большевицкие порядки. Дошли, обжились, обстроились потихоньку. Так и живем все эти годы.
Тихо потрескивал костер, мы пораженно молчали. Дед Михал, не дождавшись откликов на свой рассказ, продолжил:
— Теперь в деревне-то всего десятеро нас и осталось. Все остальные уж померли. Кого Михал Потапыч задрал, кто из-за болезни, а кто и от старости. Да и мне, видать, недолго землю топтать осталось. За детей только сильно боюсь, как они без меня будут. Ну да ладно, даст Бог, не пропадут.
Спали не раздеваясь. Под утро, еще не рассвело, дед поднял нас. Кое-как продрав глаза, мы начали собираться.
Пока собирались, увидели, что Никита лосем носится по поляне и что-то ищет.
— Кит, ты чего опять? Может, помочь? — остановил его Юлик.
— Да, блин, мобильник куда-то потерял, а там симка спутниковая, в любом месте ловит. Своим хотел отзвониться, узнать, как там Ника и малыш. Черт-черт-черт!!! — Кит пнул корягу.
Мы все включились в поиски, но даже спустя час телефон не нашли. Жалко, конечно, но где ж его найдешь в лесу? На поляне все перерыли, а в буреломе искать бесполезно.
Мы двинулись вслед за бодро шагавшим стариком, а Никита расстроенно тащился сзади всех, в который раз проверяя многочисленные карманы разгрузки.
— Не переживай так, — проскрипел дед Михал, — потом позвонишь, день-два погоды не сделают.
— Да у меня жена только родила недавно. Она ж с ума сходить начнет, если не дозвонится! — вскричал Никита.
— А что ты сейчас можешь? До Вознесенского обратно топать тоже несколько дней будешь, если не заплутаешь, а мне сейчас не с руки вас обратно до села провожать. Вот в деревне разберусь с делами и денька через три выведу вас к людям.
Чуть позже полудня мы дошагали до молодого ельника и, раздвинув мохнатые лапы, выбрались на опушку. Первое, что бросилось в глаза, — избушка. Сложенная из толстых бревен, она казалась приземистым грибом, выросшим в глубине глухого северного леса. Неподалеку звенел ручей, убегая между елями в сторону озера.
Сама деревня оказалась чуть дальше, а избушка эта принадлежала местной колдунье-знахарке.
— Потом познакомитесь, — буркнул старик, — дома ее нет. Видно, за травками своими пошла. Ну пойдемте, за теми елями уж и дом мой будет. Покушаем, баньку истопим, потом и поговорим.
Мы вышли из-за деревьев и приблизились к ограде. Обструганные жерди были прочно воткнуты наискосок и переплетены ветками.
— Ну вот и пришли, проходите во двор. Да не туда, — остановил он Юлика, — а вон туда, под крышу.
Над входной дверью мы заметили высушенный и выбеленный временем череп огромной щуки, окруженный ветками можжевельника, а под ним — старую ржавую подкову.
— Оппаньки! — воскликнул Рыжий. — А это зачем? Духов отгоняет?
— Это, — тихо сказал дед, — всегда в наших домах должно быть. Матерь-щука, как ты и сказал, от злых духов и дурных людей оберегает. Можжевеловые веточки — от дурного глаза да от порчи. Да и хворь отводят от живущих в доме. А подкова, вы и сами знаете, к счастью и достатку, — закончил старик и пропустил нас в дом.
Там нас уже встречали. Тоненькая как тростинка девушка и высокий, статный ширококостный парень.
— Huvad paivad papoi, — произнесла девушка и хотела добавить что-то еще, но дед перебил ее:
— Здравствуй, Еленка, здравствуй, милая! — Он обнял девушку. — Дочь моя, — с гордостью обернулся он к нам, а потом уже для нее и сына продолжил: — Говорите по-русски. Гости у нас. Они вепсский не понимают.
— Добрый день, — разноголосо поздоровались мы.
— Tervhen tuldes! Ой. Добро пожаловать! Проходите в дом, обедать будем!
— Проходите, проходите, — поддержал ее брат.
— Kitan kucundas! — внезапно блеснул знаниями Мишаня. Мы недоуменно на него уставились, аонв ответ на наши ошарашенные физиономии только пожал плечами и пояснил: — Ну яжв эти места ездил трофи снимать. Пришлось хоть минимум выучить, чтоб местным приятное сделать.
— А чего ты сказал-то? — прошептал Юлик.
— «Спасибо за приглашение» он сказал, — улыбаясь, ответил брат Елены. — Меня, кстати, тоже Мйхал зовут, но, чтоб не путать с дедом, зовите просто Мих. А это — Никола, Николай, брат наш младший, — повел рукой куда-то в угол Мих.
Там, на лавке, сидел миловидный парень (не похожий ни на сестру, ни на брата), как с картинки рисованный Лель из русских сказок. Вьющиеся льняные волосы до плеч, васильковые глаза и весьма развитая мускулатура.
— У нас матери разные, — объяснил Мих. — Ник в свою маму пошел.
— О’кей, — протянули мы и все же вошли внутрь дома.
Дом был добротный. Раньше, в седые времена, так всегда строили на севере России. Это был даже не дом, а целый комплекс жилых и хозяйственных построек, включавший избу на подклети, крытый хозяйственный двухэтажный двор, амбары и хлевы. Мы прошли через сени, мимо нескольких закрытых дверей и по широким некрашеным половицам вошли в жилое помещение. До этого в каком-то чулане сбросили рюкзаки и поклажу.
Нас усадили за огромный стол, Еленка разложила перед нами искусно вырезанные деревянные ложки и миски и поставила на стол блюдо с калитками, это пирожки такие. А затем со скоростью молнии стала метать на стол сначала легкую снедь, а потом поставила и горшок с борщом. О, вспоминая об этом борщике, не могу сдержать слюну. Все же то, что готовится в печке, разительно отличается от приготовленного в городских условиях. А может быть, дело в абсолютно натуральных продуктах?
Когда мы, окосевшие от борща, калиток и всяческой вкуснятины, готовы были упасть с лавок, девушка принесла новое блюдо с пирогами и расставила на столе старинные граненые стаканы. Появилась на столе и большая бутыль с желтоватым напитком.
— Это олудь, наше вепсское пиво, — с хитрой улыбкой пояснил дед Михал. — Я его на меду и хмелю варю сам.
В какой-то момент дед Михал хлопнул по столу ладонью и задорно воскликнул:
— Чистой душе чистое тело подавай! Давайте-ка, ребятушки, в баенку! Мих уже прогрел ее.
Банька оказалась что надо. Мы сидели на полках и охаживали друг друга вениками. Попарились от души, а потом устроили купание в озере, на котором стояла деревня. Кстати, это одна из отличительных черт местных селений: каждое вепсское село построено так, чтобы видеть себя в зеркале озера.
К вечеру мы перезнакомились с остальными жителями деревни, но, кроме Еленки и Миха, никого нашего возраста там не было, одни старики да мужик с женой лет под пятьдесят.
Три дня пролетели как один миг. Мы записывали рассказы местных жителей, купались в озере, ловили рыбу, собирали грибы и фотографировали, фотографировали, фотографировали. Местные, смеясь, говорили: «Да не снимайте вы, еще насмотритесь». А мы снимали.
Вечером третьего дня сели за стол и завели с дедом Михалом разговор о возвращении обратно.
— Тю, а зачем вам так рано, отдыхайте, когда еще попасть к нам получится-то? — удивился он.
— Да нам, Михал Семенович, обратно надо, — извиняющимся голосом произнес Мишаня. — Сроки поджимают.
— Не могу я вас проводить завтра, а кроме меня некому. Вон Михе надо крышу Матрениного хлева починить, да борти новые делать для пчелок. А Еленка и дороги-то не знает. Дмитрий, который самый молодой из нас, окромя моих ребят, не может деревню покидать, а мне пасекой еще дня три заниматься. Так что сейчас точно не получится, — твердо сказал дед. — Дня через три поговорим. А я смотрю, — хитро глянул он на Рыжего, — тебе моя Еленка приглянулась?
— У меня жена только недавно родила! — замахал руками Кита. — Я бы и рад уже с ними быть, да вот работа, заказ от редакции.
— Ну, — протянул дед, — коль родила, так твой след уже остался. А то давай, оставайся тут, а? Я же вижу, как ты на Еленку поглядываешь. Да и ты, Танюша, — скосил он на меня глаза, — Миху моему приглянулась. А Лена вот, — продолжал он, — интересно на Николая поглядывает.
Ленка аж задохнулась от возмущения:
— Дед Михал, у меня Мишаня есть, на кой мне ваш Николай? Да и младше он меня на семь лет. Нет уж, спасибо.
Разговор за столом как-то увял, а позже мы его продолжили уже на завалинке, когда собрались вместе обсудить, как бы нам все же пораньше выйти обратно до Вознесенского и на своих лодках отправиться на Ладогу.
— Кита, а сходи за джипиэсом, — сказала Йола. — Давайте посмотрим по маршруту, может, сами выберемся, а?
— Девчонки, а может, все же задержимся? — Юлик и до этого не высказывал восторгов по поводу быстрого возвращения, а теперь готов был просто стелиться, лишь бы остаться в деревне подольше. — Ну куда нам спешить? Мы тут всего три дня. Посмотрите, сколько материала, какая натура, какой колорит. Мы же еще с местной знахаркой не познакомились. Ну давайте еще три денька, которые Михалу на пчел нужны, тут побудем, а?
— Юлик, какие три денька? Мы от Вознесенского до Шокши сколько добираться будем, потом до Ладоги плыть еще сколько? А ты не забыл про осенние шторма на нашей Ладоге? Завтра, край послезавтра выходить надо, — отрезал Мишаня.
Из дома показался Рыжий. Он брел как в прострации.
— Эй, Никит, ты чего такой? Что случилось? — спросила я.
— Народ, у меня навигатор пропал. — Кит был ошарашен. — И не только у меня.
Извините, по всем сумкам полазал и перетряхнул, у всех проверил рюкзаки. Ни телефонов, ни навигаторов. И карты тоже пропали, а без них нам тут — плутать до морковкина заговенья.
Вот тут-то нас и прибило: связи нет, навигаторов нет, карт тоже нет, а от той поляны до деревни мы шли сонные и уставшие, как телки за дедом. А что это значит? А это значит, что сами мы можем отсюда уйти и пропердолить по тайге фигову тучу километров, только неизвестно куда. И не факт, что выйдем к человеческому жилью.
— Обратной дороги у вас нет, на леший след! — внезапно раздался за нашими спинами голос.
Мы разом обернулись и увидели деда Михала и Дмитрия — того пятидесятилетнего мужика.
— Это еще почему? — озадаченно спросила Ленка.
— Дерево срубишь — обратно не поставишь, — загадочно произнес дед. — Шаль энту из головы выкиньте. С ружьишком я своих детей измальства управляться учил. Да и слова такие знаю, не выпустят вас. А если попытаетесь все же уйти, будет для вас здесь ниЬа taho. Гиблое место, по-нашему.
— И что, нам теперь пропадать здесь с вами в вашей глухой деревне, о которой только несколько человек знают?! Да мы сейчас сюда МЧС вызовем! — завелся Никита.
— Зачем пропадать? Живите с бабами, детей рожайте, в общих делах помогайте и худого никому не делайте. А что до эм-че-эс. Не знаю, что это такое, но ваши машинки с цифирями я забрал и изничтожил. Не найдет вас никто, дай в Нойдале вам все неправильно обсказали — не знают они, где деревня. Байки там одни. И с воздуха нас не видно. Так что, ребятушки, не кипешитесь, а из деревни вам дороги обратной нет. Не верите — можете завтра по утречку попробовать уйти.
— А мне с Еленкой нельзя, — растерянно отозвался Никита, — у меня дома своя семья есть. И сын только родился.
— Здесь теперь твой дом, — жестко проговорил дед Михал. — Или ты с моей Еленкой жить будешь, или вообще не жить, для общего покою. А то заладили, что дребезда: домой да домой! — Дед махнул рукой и в сопровождении Дмитрия скрылся за углом.
— Бля-а, — протянул Юлик, — вот попали, а. И что теперь делать?
— А хрен его знает! — Мишаня резко провел ладонью по лбу, сбрасывая челку. — Может, к знахарке нам всем сходить? Ну, типа про судьбу разузнать и все такое прочее? Заодно, может, и дорожку по кусочкам соберем. Давайте?
— А что делать, давайте хоть так. Хоть какое-то дело, чтоб что-то выяснить. — Йолка погладила Мишку по накачанному плечу и, поднимаясь, сказала: — А теперь давайте спать. Утро вечера мудренее!
Прошло три дня — скучных, тоскливых, в ожиданиях, а утро четвертого началось с треша. Потому что первое, что мы сделали, это вытащили Ленку из веревочной петли.
Квелые, мы около семи утра вышли к столу и, уже попивая свежее молоко, услышали вдруг грохот, а потом дикое мычание и блеяние. Все вскочили и ринулись на шум.
— Это в хлеву! — крикнула Еленка.
Мы влетели в хлев и увидели: к верхней балке привязана веревка с петлей, внизу — рассыпавшаяся пирамида из поленьев. А в петле — наша корчащаяся Ленка!
Первым сориентировался дед — подскочил и перерезал сдавливающую горло веревку ножом.
— С ума сошла, идиотка! — орал Никита.
— Леночка, как же так? — вопрошал Юлик.
— Ой, бля... — вырвалось у нас с Йолой одновременно.
— Что это ты удумала, Леночка, совсем невмоготу тебе стало? Так нам тоже не сахар, — запричитал Юлик.
— К знахарке! — скомандовал дед.
Буквально минут через пять мы были у домика на опушке.
— Девку вашу вылечу! — сказала тетка из баба-ягиного домика. — А сейчас идите все. К вечеру придете, проведать. А ты, старый, — глянула она вдруг на Михала исподлобья, — недоброе удумал. Отступись, не бери греха на душу.
Дед ничего не ответил, только резко развернулся и вышел, шарахнув со всей дури дверью.
А знахарка, поглаживая Ленку по голове широкой ладонью, спросила участливо:
— Что ж ты, девонька, творишь-то, аль жизнь невмоготу совсем?
— Ненавижу. — прохрипела Ленка. — Всю вашу деревню ненавижу. Ненавижу и не хочу тут гнить!!! А дед ваш оставить нас тут надумал. Навсегда оставить! А я домой хочу. — И она затряслась от рыданий.
— Во-он оно как, — протянула старуха. — Не дело это, но, коль Михал чего вбил в голову, так не отступится. Поговорю еще раз с ним, да сдается мне, без толку это, упрямец он. — И уже нам: — Идите теперь. Вечером заглянете, заберете свою подружку. Нет, постой! — вскрикнула она вдруг.
Мы обернулись, а знахарка, указав на меня пальцем, велела:
— Ты останься ненадолго. А вы идите, на улице подождите.
Ребята вышли.
— Что это у тебя на шее такое, покажи.
Я сняла цепочку с медальоном.
— Во-о-от оно как, — протянула старушка, открывая крышку медальона. — Ну что ж, видно, судьба такая. Откуда он у тебя, девонька?
Я рассказала о ночной встрече у костра со старушкой, о том, как поила ее чаем и слушала ее рассказы, а потом на прощание та подарила мне эту вещь и наказала беречь пуще глаза, и что, дескать, не раз она мне поможет.
Знахарка, внимательно вглядевшись мне в глаза, покивала головой и сказала:
— Выберетесь вы отсюда. Как, не знаю, но выберетесь. И не удивляйся, что я так говорю. Я тоже не хочу, чтоб деревня умирала, да только не сможете вы тут жить. Не такие вы. — Она пожевала губами в раздумье. — Другие, не место вам тут. Ну всё, иди, а оберег этот спрячь получше, не дай бог Михал увидит. Точно не отпустит тогда ни тебя, ни друзей твоих. Такие знаки только у нойд есть, они перед смертью с ними свою силу избраннику отдают.
— Какую силу, о чем вы? — Я даже рассмеялась. — Да если б я стала колдуньей, мы бы уже отсюда выбрались!
— А ты и не стала пока. Но сможешь, если захочешь. А пока оберег только помогать тебе будет. Например, из леса выбраться или вещь потерянную найти. Ладно, девонька, иди. Подумаю, чем помочь вам смогу. Да своим об этом разговоре — молчок!
Мы побрели обратно в деревню.
Та как вымерла. Никого не было на улице, и только изредка мелькало лицо в окне за занавеской. Не хотели с нами общаться местные или просто опасались.
— Вот что за народ?! — Кит очнулся от каких-то своих раздумий. — Понятое дело, что просто так нас не отпустят, а выбираться отсюда надо. А для этого нам проводник нужен. Есть вариант — взять какого-нибудь заложника и вынудить Михала показать нам дорогу обратно. Или пробиваться самим. Но это — из разряда фантастики, не дойдем мы, заплутаем, скорее всего, как дед и грозился.
— Кстати, а помните, — встрепенулась Йолка, — нам Пола еще в пещере или у пещеры сказала: мол, опасайтесь деревни в лесах.
Продолжая тихонько обсуждать, как вытаскивать себя из этой засады, мы направились в сторону озера.
— Ну можно еще ракеты использовать. Сколько у нас еще их осталось? — выдал идею Мишка.
— Ракеты — да, можно, — пожевывая травинку, включилась в обсуждение Йола. — Только когда их запускать? Ночью? Тогда, скорее всего, никто их и не увидит, а днем толку нет. Хотя можно и попробовать. Да только как бы нас после этих ракет просто под замок не посадили. Может, наоборот, сделать вид, что мы готовы «погостить» тут еще какое-то время, и потихоньку постараться что-то разведать?
— Да Йол, что мы тут узнать можем? Местные молчат и будут молчать, Михал нам не помощник, дети его — тоже. Эх, может, дед не разбил телефоны и навигатор, а просто припрятал где-нибудь у себя? Вот это было бы удачей, — выдохнул Мишаня.
— А удачей номер два, Мишенька, будет, если мы найдем хотя бы один телефон, и он окажется с неразряженной батареей, — сказала я. — Но таких чудес не бывает. Может, ночью на знахаркину опушку проберемся и три костра разложим? Три костра, разложенные в ряд, — это же международный сигнал бедствия! Или еще вариант: хватаем наши шмотки, забираем от знахарки Ленку и валим куда глаза глядят. Находим большую поляну и обустраиваем там лагерь. Днем и ночью жжем костры. Днем дымовые, чтоб издалека было видно, а. — И тут я осеклась. — Ребята, а ведь нас, по идее, уже со дня на день хватиться должны, не одного, так другого. Мы ж раз в три-четыре дня всегда на связь со своими выходили. Чего мы запаниковали-то? Нам теперь надо думать, как сигнал подать, и всё! Искать нас будут в Нойдале, а там и мужика, что карту нам рисовал, найдут. Ой, блин, — протянула я, — ане Михал ли нам ее рисовал?
Все бурно включились в обсуждение, и похоже стало, что рисовал нам карту мужик, действительно очень похожий на деда. Но на фиг это было надо?
— А чего? — повел плечом Мишаня. — Заманить глупых туристов в деревню, попытаться уговорить остаться, а если не получится, закрыть в каком-нибудь погребе и превратить в рабов. Что нам и светит. Чтоб на воздух выбраться подышать, мы тут через месяц будем уборные вылизывать. И даже со старушками спать, чтоб генофонд местный не помер.
— М-да, Миш, тебе бы романы-ужастики писать, — невесело рассмеялись мы, усаживаясь на траву.
— Кхе-кхе, — раздалось сзади, — а прав ваш приятель, ой как прав.
Мы обернулись и увидели мужиков с берданками, направленными на нас. И деда Михала.
— Стою я вот тут, вас слушаю — продолжал Михал, — паж сердце радуется, ну до чего сообразительные ребятки попались!
— Послушайте. — Йола начала подниматься.
— Сидеть! — рявкнул один из мужиков.
— Но на кой мы вам нужны? — Йолку трясло, как, впрочем, и всех нас. — Ну не хотим мы в глуши жить! Мы городские жители. У вас же даже электричества нет. И откуда эти люди? Вы же говорили, что в дереве только старики остались, да и мы никого, кроме ваших детей, не видели.
— Так на охоте были, вот вернулись. А зачем нужны?.. — Дед пожевал губами. — Деревня умирает, — произнес он с горечью, — нам молодая, здоровая кровь нужна и руки молодые, чтоб хозяйство не развалилось. А вы — ничего, привыкнете. Недельку под замком проведете и смиритесь. — Его взгляд стал жестким: — А нет, так и подольше продержим.
Мужики за спиной Михала угрюмо проворчали что-то подтверждающее.
— А теперь встали, ребятки, и пошли тихонечко обратно в дом. Резких движений не делаем, идем тихонечко и не дурим.
— Слушайте, вы что, совсем псих? — поднимаясь, спросил Мишаня. Его колотило, и было видно, как трясутся губы и руки. — Да вы хоть понимаете, что нас искать будут и найдут! Мы же не беспризорники-подростки, которые могут без вести пропасть. У нас командировка заканчивается, и аппаратуры на несколько сот долларов с собой. Не нас, так ее искать будут.
— Будут-будут, да только не найдут. А аппаратуру вашу мы сами отдадим. Скажем, что нашли лагерь разгромленный — то ли мишка порвал, то ли еще какое зверье. Всё в крови и разодранные тела. Вот имущество прибрали и готовы вернуть. Не найдут вас, не надейтесь. До Вознесенского отсюда не девяносто километров, как вы считали, а все сто пятьдесят будет, а с воздуха нашу деревню не видать.
Так, под прицелом берданок, мы, трясясь как осиновые листы, потопали в сторону дома. Хлопнула дверь, грохнул снаружи засов, и мы остались одни в каком-то большом, практически пустом помещении. В углу валялись наши вещи и рюкзаки. Отдельно свалены спальники и коврики для сна. У входа оказалась бадья с водой, а в дальнем конце — пустое ведро за занавеской, тоже понятно для чего.
— Дайте нам хотя бы свечу.
— Ei sa, — раздался из-за двери голос и тут же перевел: — Нельзя.
— Б-б-бля-я-я, — заикаясь, выдавил Юлик. — Эт-тог-го не может б-быт-ть! Скажите мне, что это сон!
— Юлик, это сон, — сказала я. — Тебе полегчало?
— У-и-и-и-и-и-и, — как-то по-бабьи заскулил Юлька, пронзительно и невыносимо. Звук прервался от удара. Это Мишаня вскочил и вмазал Юлику по физиономии.
— Что скулишь как баба? На девчонок посмотри, они скулить должны, а молчат. Тебе-то что плакаться? Это им впору рыдать. Не тебя же на лавке разложат для воспроизводства поголовья. А ты пахать будешь как проклятый да девок по команде трахать! — уже не сдерживаясь, заорал Мишка, а потом как-то резко успокоился и уже мягче сказал: — Юлик, соберись, нам о девчонках надо позаботиться.
Мы с Йолкой впали от этого монолога в прострацию. Ведь верно сказал Мишаня, нам — может прийтись куда неприятнее и тяжелее, чем ребятам. Но даже если откинуть все «прелести» секс-рабства, то остаются еще роды в этой глуши. А тут недолго и коньки отбросить, при местной-то антисанитарии. М-да. Есть над чем задуматься.
Так и сидели мы, запертые в полутемном помещении, тихонько обсуждая свалившуюся на нас проблему, а потом потихоньку начали разбирать свои вещи и, все еще переговариваясь, укладываться спать.
— Ох ты ж, народ, — сипло выдохнул вдруг Никита. — Я, это. Я телефон свой нашел.
Кита колотило, и он, часто дыша, почти задыхаясь, держал на вытянутых руках свой спутниковый мобильник «Моторолу».
— Где, как? — посыпались вопросы. Безумная надежда прострелила всех. Дело в том, что телефон у Киты не простой, а с глобальным покрытием и определением координат на местности. Это означало только одно: что за нами скоро прилетят или приедут — в общем, придут спасатели.
— Да тише вы, а то, не дай бог, эти придурки услышат. Он в спальник вывалился, а когда мы уходили от последнего лагеря, я ж спальник не проверял. Так, — с лихорадочным блеском в глазах, трясущимися руками Рыжий начал нажимать на кнопки, — надо определить координаты и пакетом отправить в службу спасения с сообщением, что нас похитили и заперли в доме. Мишка, встань на стрёме на всякий случай, а вы прикройте меня, чтоб, если кто войдет, не успели увидеть, что мы тут делаем.
Никита возился с телефоном минуты три и наконец откинулся на спальник с довольной физиономией:
— Уфф, всё. Отправил. Сейчас только подтверждения о приеме сообщения дождемся, и — считай, мы дома. — Он тихо рассмеялся.
Звук писклявой сирены входящего сообщения заставил нас подпрыгнуть.
— Рыжий, ты чего, совсем на голову больной? — бешено зашипел, нависая над Китой, Мишка. — Ты что, звук не мог выключить? — Так, прячем от греха подальше игрушку. Он же у тебя водонепроницаемый? Вот и отлично, пойдет плавать.
Мишка выколупнул из пальцев Никиты аппарат и, присев на корточки у кадки с водой, быстро отправил телефон на дно. В тот же момент снаружи загрохотал засов и дверь распахнулась.
Не растерявшись, Мишаня поднял на вошедших глаза и обиженно заявил:
— Вы бы хоть ковшик какой оставили, а то из ладоней пить приходится.
— А ты как псинка лакай, — заржал один из мужиков. И продолжил: — Жрать-то хотите? Вот вам Еленка собрала со стола. Приятного аппетита и спокойной ночи! — Он бросил на пол увесистый узел со снедью. — Тамже свечи и спички. Дом палить начнете — придушу, понятно? — Не дожидаясь ответа, он захлопнул дверь.
— Уфффф. — резко выдохнули мы. Оказывается, во время его монолога мы все не дышали, замерев, как кролики перед удавом.
— Пронесло. — уронил Юлик.
И тут из кадки послышалась тихая мелодия.
— От ты ж, — вскочил Кита, — и правда непромокаемый.
Мишка уже вытаскивал трубку из воды, стараясь прикрыть динамик и нажимая на кнопку приема.
— Алё, — тихо произнес Никита. — Да. Да, мы находимся по этим координатам, запертые в доме, еще одна девушка — у местной знахарки. Марат, ты, что ли? Да, блин, потом расскажу, нас тут рабами сделать собираются. Охраняют, и все с ружьями ходят, так что высылай ребят подготовленных.
Часов через пять с неба зарокотали вертолетные лопасти. Потом затрещали выстрелы. Как происходил захват, мы, понятно, не видели, но дверь вскоре распахнулась, и на пороге возник человек в каске, в форме и с автоматом. Кивнув нам, он сообщил, что мы можем выходить, все закончилось.
Все мужики деревни были разложены на земле и все — уже в наручниках. Женщины жались к оградам и тихонько всхлипывали.
Вдруг все головы повернулись в одну сторону. К деревне шла знахарка-нойда, и непонятно было, то ли она ведет нашу Ленку, то ли Ленка помогает идти старой женщине.
Проходя мимо поверженного Михала, она чуть приостановилась. И сказала:
— Говорила же я тебе, не доведет твоя затея до добра. Вот и всё, конец деревне, теперь к людям обратно надо выходить — не выживем мы тут без мужиков. Сам, своими руками погубил ты наш дом. — Сплюнула и побрела в нашу сторону.
Вскоре мы уже грузились в вертолет. «За местными киднепперами прилетит другой, а пока они останутся под охраной», — сказал нам командир. Никита уже вовсю болтал с Никой и передавал нам приветы, а мы все не могли до конца поверить, что эта кошмарная фантасмагория закончилась.
Потом был Петрозаводск, с нас снимали показания, брали какие-то подписки, и вот спустя сутки мы, не выспавшиеся и голодные, стояли на перроне и ждали, когда прибудет наш поезд, который отвезет нас домой — в Питер.
«Уважаемые пассажиры, скорый поезд „Мурманск — Санкт-Петербург“ прибывает ко второй платформе, левая сторона.»
Питер встретил нас необычайной полуденной жарой, а Ладожский вокзал оглушил
многоголосым гомоном. Мы как-то уже успели отвыкнуть от городского шума и ошалело крутили головами по сторонам.
— Вот мы одичали, а. — протянул Юлик, и мы, радостно заржав и подхватив рюкзаки, пошли на парковку. Разместив наши вещи по машинам, договорились созвониться вечером по скайпочату и разъехались по домам.

Петербург. Тайны в сумерках

Скучно. А чем заняться, непонятно. Я слонялась по квартире в поисках, чем бы себя занять, когда раздался звонок скайпа. «Ну вот и ладушки, может, хоть полчасика не поскучаю, а просто потреплюсь по скайпу. И кто бы это мог быть?» — думала я, направляясь в кабинет к компьютеру. Оказалось, видеозвонок от Мишани.
— Танюш, привет, я коротко и пока по делу. Меня на Ладогу отправляют продолжить тему про мистику. Вас не зову, знаю, что не поедете.
— Это чего это не поедем?!
— А что, правда рванете со мной на недельку?
Я почесала переносицу, подумала и.
— Да нет, Миш, наверное, нет. Дела, клиника и все такое прочее.
Мишка искренне расстроился:
— Жаль, но в принципе — вполне предсказуемо. Так вот слушай: помнишь, ты на одном из наших сборищ рассказывала про тетку стрёмную из шхер. Не напомнишь? Я бы тогда сразу туда и рванул, больно местечко по твоим описаниям колоритное.
— Миш, давай я тебе просто текст набросаю и сброшу. Это быстрее будет, чем тебе распечатку с разговора потом делать.
— Танюш, если не сложно, то было бы просто здорово! А я тебе рыбки с Ладоги привезу, — Мишка умильно скорчил рожицу.
— Грибов. И много. Тогда скину. — Рассмеявшись, я продолжила вымогательство: — И раков. Тоже много. Они там как раз в большом количестве водятся. И форельку прихвати.
— Всё что угодно! — клятвенно приложив руку к сердцу, пообещал Мишаня. — Когда текст кинешь?
— Через часик.
— Ок, жду. Кстати, вернусь через неделю — может, соберемся нашей теплой спаянной командой?
— Ага, давай. Пока я текст тебе буду набрасывать, ты с нашими свяжись и определись с днем и местом. Все, чава-какава, я пошла писать. До связи!
Я отключилась и открыла вордовский документ.
К слову сказать, и на нашей Ладоге есть не менее мистические места, чем те, в которых мы побывали во время последнего похода. Вот, помню, как-то, еще учась в девятом классе, я со школьной туристической командой отправилась на байдарках по Ладоге.

Ведьма с ладожских шхер

Мы шли по шхерам Ладожского озера уже почти неделю. В день проходили максимум пятнадцать — двадцать километров. Немного, конечно, но мы тогда были подростки-школьники, которые просто физически больше не осилят. И вот однажды, уже начинало смеркаться, наш командарм — так мы звали начальника экспедиции-похода Герцовского Михаила Евгеньевича — приказал причаливать. Углядев место, где можно вытащить байдарки, мы туда и направились. Берег представлял собой скалу, которая полого уходила под воду. Мы причалили, вытащили, оскальзываясь на камнях, байдарки и вещи и пошли осматривать место стоянки. Первое, что насторожило всех, это три пирамидки из камней, которые были расставлены по каменному плесу на равном друг от друга расстоянии. Странное это было местечко — поляна метров с полсотни в диаметре, каменистая почва, редко растущие деревья. Даже мы, дети, почувствовали тогда что-то недоброе и предложили сменить место стоянки, но Михаил Евгеньевич только посмеялся и дал команду разгружаться. С правой стороны поляны стоял стол из грубо вытесанных толстых досок. Но не это было самое поразительное. Неподалеку от стола кто-то выложил очаг из валунов в половину человеческого роста. Рядом с очагом росла сосна, ис ее мощной ветки спускалась толстенная веревка с петлей на конце. Последними штрихами, что буквально привели нас в шок, были воткнутый в стол ржавый нож и выложенные по всей поляне каменные круги. Поляну окружали скалы в два-три человеческих роста, аза ними начиналась лесная чаща.
Стараясь не трогать круги из камней, мы расставили палатки. Все бы ничего, но по наитию или от страха мы поставили все палатки по кругу — «спиной» к опасности, то есть скалам, и входом внутрь круга. Получалось: вылезая из палатки, ты попадал в закрытое пространство и даже пописать не мог отойти. Увидев это безобразие, Герцовский все переделал по-своему. Но нам с Михасиком — Иришкой Михайловой — было так страшно, что мы все равно оставили свою палатку спиной и одним боком к скале. Мальчишки и Герц сходили за дровами, и мы разожгли в огромном очаге огонь. Вина и водки мы тогда не пили — не по возрасту было, поэтому просто сидели за столом, ужинали, обсуждали проходки по дистанции Чусовой. А потом Герц начал рассказывать про старообрядцев, которые тут укрывались от Петра, о первых золотодобытчиках, об алмазных приисках. Никто не заметил того момента, когда слушателей стало на одного больше.
— И вот, если кто-то из старообрядцев узнавал, что к ним идут солдаты, они сгоняли всех детей, и стариков, и мужчин, и женщин в подземные схроны, — рассказывал Герц. — Запирались там и при первой опасности обрушивали свод подземелья. И был такой исход практически неминуем, потому что искали солдаты хорошо. Строились же такие схроны хитро. По центру стоял столб, который на середине высоты усекали так, как будто два колышка остриями соприкасаются. На эту тоненькую перемычку надевалась веревка, и ее привязывала к руке старшая женщина, которая находилась в схроне. Она сидела прямо, и веревочка была натянута. Но самая большая хитрость заключалась в том, что схрон закрывался герметично, и по всему помещению горели свечи. Воздуха хватало на несколько часов. Когда сознание той, у которой была веревка, мутилось, и она падала. свод обрушивался. А если вдруг кто-то посторонний ломился, то старшая женщина просто дергала рукой, и свод хоронил всех сразу. Поэтому такие староверческие схроны часто и называли «живой могилой».
— Неправда это, — донесся вдруг из мглы женский голос. — Не было такого, чтоб так погибали невинные!
Мы все пораженно обернулись и увидели. Нет, не увидели, а узрели. пожилую женщину в домотканом платье, с длинными волосами с проседью. У ее ног сидел волк. Или хаски. Или полуволк-полухаски.
— Пойдемте, я покажу вам. — Она повернулась и пошла к отвесной скале.
Мы, как загипнотизированные, все встали и пошли за ней.
Оказалось, что в тени скалы пряталась тропинка. Мы поднялись и вошли в лес. Что это было за наваждение, сколько мы шли и шли ли вообще, никто из того турпохода вспомнить не может, но в итоге мы оказались перед входом в подземелье.
— Заходите, не бойтесь. Я покажу вам, что такое схрон.
Это, как и рассказывал Герц, был сруб под землей. Только потолок опирался на одну-единственную точку — на центральный столб. В схроне были запасы воды и продуктов, свечи, шкуры.
— Мы уходим сюда при опасности не умирать, — сказала женщина, — мы уходим выживать. И только поэтому до сих пор жива наша деревня. Мы ушли в эти леса с петровских антихристовых времен. И уже много лет никто не останавливался в нашей бухте, боясь отвращающих знаков каменных пирамид. Надеюсь, что вы все это запомните только как сон, потому что если кто-то из вас это вспомнит и вернется, то он вынужден будет остаться с нами.
Утром мы проснулись в своих спальниках и не могли понять, как без водки и вина мы могли не заметить, что все разошлись по палаткам. Потом уже, много позже, мы обсуждали, что каждый где-то на краю сознания ловил странное воспоминание об этой стоянке, но конкретику все смогли вспомнить только годам к тридцати пяти, то есть двадцать лет спустя. Да и то не понятно почему. Может, какое-нибудь заклятье или гипноз развеялись?
Так, теперь звонок по скайпу Мишке.
— Миш, лови файл. Только вот совсем точного места я тебе не скажу. Но ты ж на моторке, так что найдешь, я думаю. Исходи из того, что вышли мы из Приозерска, прошли пять переходов, шли по пятнадцать — двадцать кэмэ в день, а точнее — извини, не помню.
— Ок, Танюш, спасибки. Наших предупредил. С местом встречи сами определяйтесь.
Всё, я помчал собираться. Чмоки, до встречи. Вернусь двадцать девятого августа.
Позвоню, может, еще чего-нить придумаем.
Я посмотрела на часы: ого, время-то как пролетело. Вот и вечер наступил. Надо бы сесть и разобрать снимки и записи нашего трехмесячного путешествия.
И вот теперь, вернувшись из трехмесячной экспедиции, я сижу и перебираю свои записи, сделанные на привале у костра, в гостиницах или просто на кратких биваках. Вернувшись из необъятных лесов, с лона сумасшедшей природы, вывернувшись из сотен ситуаций, когда мозг начинал взрываться. Теперь у меня в голове крутилась только одна фраза: «Хочешь похудеть — спроси меня как».
Только я втянулась в работу по каталогизации всех фотографий поездки, как это занятие прервал еще один звонок. Это была Йола. Она сообщила, что сегодня — внезапно возникшая вечеринка у мальчишек, и они приглашают нас присоединиться. Сказали, что к девяти можно подскакивать. Мальчишками мы называем наших приятелей-геев из Дании. Они тут работают в каком-то представительстве по пятилетнему контракту. Классные высокообразованные ребята, безумно любящие Питер и все, что с ним связано.
К девяти мы не успели. Потому что сначала я ждала Йолку, потом мы посидели-потрепались, затем я спохватилась, что еще не накрашена, и в итоге у пацанов мы оказались только к одиннадцати вечера. В Ротонде.

Ротонда на Фонтанке. Вход в иное измерение

Про место жительства мальчишек надо сказать отдельно. Они живут в доме на углу Фонтанки и Гороховой улицы. Вход к ним — со двора, но окна выходят на Фонтанку. Дом этот весьма примечателен и с точки зрения петербургской мистики. Это не что иное как «Дом с Ротондой» — самое мрачное и самое мистическое место Петербурга.
Теперь немного истории. Дом этот был построен в 1827 году по заказу купца Яковлева. Согласно официальной версии, купец не хотел, чтобы в ближайших домах, которые также принадлежали ему, окна выходили на глухую стену новой постройки, — так и появилась Ротонда. Но подобные объяснения горожан явно не удовлетворили. По Петербургу поползли слухи, что здание предназначено для собрания масонских лож или даже для сатанинского храма. Необычный рисунок решеток, в которых можно без труда узнать стилизованные пентаграммы, этому поспособствовали. Считается, что Пьера Безухова принимали в масоны именно в Ротонде. До революции здесь находились кафешантан и танцкласс Марцинкевича, заведение имело дурную славу.
Ротонда советского времени была центром бунтарской и неформальной молодежи. Здесь собирались хиппи и рокеры; репетировала группа «Пикник», бывали Виктор Цой и Константин Кинчев; сюда заходили пообщаться многие сегодняшние звезды — артисты и музыканты. Тогда же она получила название «Центр мироздания» и обросла большим количеством мифов.
В Петербурге есть шесть ротонд, пять из которых образуют правильный пятиугольник — пентаграмму, знак дьявола. Причем они также не угадываются по внешнему облику здания. Ротонда на Гороховой является ключевой, через нее можно выйти в другое измерение.
Под лестницей есть маленькая дверь, войдя в нее, можно переместиться во времени. Заглядывать туда боятся. Однажды туда зашел юный студент и через пять минут вышел совершенно седым. Он не смог ничего объяснить, просто сошел с ума. Подземный ход действительно есть. Ведет, по слухам, к Витебскому вокзалу.
В этом доме постоянно пропадали люди. Ни одного преступника ни полиция, ни милиция поймать здесь не могла. Адрес этого места двойной: Гороховая, 57, или набережная реки Фонтанки, 81.
Частым посетителем заведения Марцинкевича был известный на весь Петербург вор и сутенер Митя Жемчужный. Однажды он сидел за привычным столиком, ожидая покупателя на одну из своих девок — Наталью. За соседним столиком в углу зала расположился тайный агент полиции. Он давно мечтал поймать Жемчужного с поличным, но тот всегда уходил.
Вскоре в заведение зашел посетитель и сразу подошел к Наталье и Митьке. После чего парочка удалилась, оставив Жемчужному деньги за краткосрочные утехи.
Уголовник, надо сказать, был не промах. Давно уже заметив своего старого знакомого агента, он спрятал банкноту и стремительно побежал за бархатные занавеси в сторону черного хода, ведущего в Ротонду, а оттуда — во двор. Агент полиции бросился вслед, но неуловимый сутенер снова исчез. Он как будто растворился в Ротонде, а стоявший у выхода на улицу жандарм сообщил, что никто из подъезда не выходил.
И это не единственный случай. Знакомство Митьки, тогда еще Митьки Сопли, а не Жемчужного, с Ротондой началось, когда он, еще десятилетний пацан, подрезал у какого-то господина часы и кошелек. Ловкостью он тогда похвастать не мог, и пришлось с зажатой в руке добычей убегать и от дворника, и от потерпевшего. Со всех ног ринулся он в незнакомую арку и юркнул в первый попавшийся подъезд. Там забился под лестницу, уже понимая, что его поймают и наказания не избежать. Стукнула дверь, загрохотали сапоги, и вскоре Митька услышал дыхание подбиравшихся к нему ловцов. Почти в тот момент, когда его уже должны были обнаружить, он заметил сбоку неприметную приоткрытую дверь и мышонком юркнул в темноту. Под лестницу вломились дворник и потерпевший, и тут же распахнули дверь. Митька вжался в стену и зажмурился, но его все не хватали. Он открыл глаза и увидел своих преследователей: они удивленно таращились в каменный закуток и словно никого не видели. Затем дворник пожал плечами, обернулся к дородному господину, что-то сказал (Сопле не было слышно ни звука), после чего они оба покинули Ротонду.
После того случая Митька не раз в своей жизни спасался в чудесном закутке. Его история закончилась для всех неожиданно. В возрасте уже под сорок при очередной облаве после жестокого убийства, которое он совершил в Вяземской лавре, Жемчужный ринулся в Ротонду, и больше его никогда, никто и нигде не видел.
Через несколько лет произошло еще одно громкое исчезновение. В этом доме работала молодая проститутка Глаша — девка видная и даже нашедшая себе жениха. Однажды, вернувшись домой, она застала в своей комнате будущего супруга с любовницей. Последовал скандал, битье посуды и любовницы. После какой-то глумливой фразы суженого Глаша схватилась за нож и заколола неверного. Любовница же с криками понеслась вон из дома, призывая дворника и полицию. Глаша огляделась и, придя в себя, с ужасом поняла, что каторги ей не избежать. И бросилась вниз по лестнице. Уже спускаясь по последнему маршу, она услышала топот ног и ринулась под лестницу.
Ее заметили, и последние слова, которые Глаша услышала, были: «Вон она под лестницей. Хватай ее».
Преследователи влетели вслед за ней, но девки и след простыл — она пропала. Рядом с таинственной дверью выставили жандармский пост, что создало местным завсегдатаям немалые проблемы. Однако ни на следующий день, ни через неделю девушка не объявилась. Спустя месяц пост был снят, а Глафира Дмитриевна Хотейкина объявлена пропавшей без вести.
Подобные истории с исчезновением происходят и в наши дни. Но не только ужасами известен этот подъезд. По рассказам тех, кто частенько тусовался в Ротонде, она исполняет желания. Достаточно лишь написать желаемое на стене. Однако каждый, кто пожелает, должен быть готов, что Ротонда стребует обратно вдесятеро. Порою за свои желания приходилось расплачиваться жизнью. Так случилось и со студенткой одного из вузов Петербурга Леной Симанович. Она с компанией постоянно проводила в Ротонде свободные вечера. Молодежь играла на гитарах, горланила песни. Надо сказать, что акустика в Ротонде просто потрясающая. В какой-то из вечеров, когда все уже расходились по домам, девушка задержалась и на одной из колонн оставила свое желание: «Хочу любить и быть любимой, и чтоб любимый человек был счастлив».
Желание сбылось, но не так, как ей того хотелось. Лена и до этого была влюблена в мальчишку из их компании, да и он вроде бы начал проявлять к ней интерес. Казалось бы, все счастливы, желание сбудется и наступит вообще сплошная радость. Ан не тут-то было. В компанию пришла новая девчонка, и Лена была забыта тут же. Ее кумир летал на крыльях любви к новенькой, а к Лене в этот момент стал усердно клеиться очкарик-заучка, явно не ее мечта.
Спустя месяц после того, как на ее глазах любимый сделал девчонке предложение, Лена вновь задержалась в Ротонде, выгнав вслед за всеми своего воздыхателя. Наутро ее нашли разбившейся под одним из окон. Мистический дом в который раз собрал свою кровавую дань.
Мы пришли к мальчишкам, когда вечеринка была в самом разгаре. Пили, веселились, и около трех часов ночи вывалились на улицу. И тут кому-то в голову пришла мысль: а не посидеть ли нам в Ротонде? То, что теперь подъезд закрыт на кодовый замок, никого не смутило, и мы, набрав произвольный номер, на сонный вопрос «Кто там?» с пьяной откровенностью ответили: «Поч-чта, откройте!»
— Почта? Ну-ну, — с сомнением произнесли в домофоне, но дверь, как ни странно, открылась, и мы вошли. Сразу скажу: по неведомым мне причинам ни одна фотография там не удалась. Дверца под лестницей оказалась замурованной, сама Ротонда — отреставрированной. Но слышанные ранее утверждения, что надписи на стенах проступают сквозь краску, оказались правдой. А самое поразительное — то, что спустя всего несколько минут хмель из наших голов выветрился напрочь и мы уже восхитились Ротондой по-настоящему. Только представьте: отворяете вы типовую железную дверь. Проходите по короткому узкому коридору, сворачиваете налево. И видите то, чего быть не может в помине: шесть небесно-голубых колонн Ротонды возносятся к белому куполу, а по кругу, как змея, их обвивает кованая металлическая лестница. И это — в типичном петербургском доме с колоннадой на фасаде.
Нас впечатлило. Нет, не так: НАС — ВПЕЧАТЛИЛО! Что-то есть в этом месте такое, что не описать словами, что-то жуткое и одновременно притягивающее, что-то завораживающее и странное. А самое странное — эта самая лестница. Входишь — и видишь перед собой лестницу необычную, которая через пять ступеней разделяется на два крыла. Ноги почему-то идут на левое крыло — и упираешься в тупик: через один марш там оказывается площадка с перилами. А правое крыло, змеей обвивая колонны, поднимается вверх, к куполу потолка.
Мы осмотрелись и стали тихонько подниматься вверх, чтоб не разбудить жильцов. Уже будучи на самом верху, мы вдруг услышали громкие голоса. Переговариваясь, в подъезд вошли двое мужчин и девушка. Девушка была изрядно навеселе, совсем как мы, когда сюда вошли. Мы с Йолкой одновременно замерли и стали прислушиваться.
— Милый, — пьяно растягивая слова и заливаясь хохотом, девица чуть замедлила свое движение наверх, — за красненькую я не только всего тебя расцелую, но и жить на несколько дней у меня можешь остаться.
М-да, похоже, мы сейчас повстречаемся с дешевенькой ночной бабочкой Петербурга, которая за пять тысяч готова приютить в своей коммуналке такого же маргинала. Вот только подобной встречи и пьяных разборок типа «вы кто такие и что делаете в моем подъезде» нам и не хватало в этот вечер! По-видимому, у Йолы в голове крутились те же мысли.
А голоса и шаги все приближались. Вот что-то пророкотал один из мужчин, и вся компания, не стесняясь царившей до них тишины, разоржалась громовым хохотом. Я перегнулась через перила, чтоб глянуть, к чему нам готовиться, но никого не увидела. Видимо, компания поднималась там, где сектор лестницы не просматривался. Внезапно рядом с нами открылась дверь, и оттуда выглянула женщина, уже готовая наорать на зачинщиков такого шума. Едва увидев наши вытянутые физиономии, она уже более спокойно махнула рукой. И произнесла странную фразу:
— Хм... опять пустышка, и не осадить ведь их. Бесполезно. Пока сами не уберутся — будут хороводить. Эх, — вздохнула она, — опять с бирушами спать.
Мы, глядя на нее, вытаращили глаза еще больше.
— А вы Ротонду зашли посмотреть?
— Ага, — кивнула Йолка, — из соседнего подъезда от друзей вышли и решили заглянуть. — И она с опаской поглядела туда, откуда все еще доносились хохот и голоса.
— Да не обращайте вы внимания, это глюки местные шалят. У нас такое бывает. Не часто, но несколько раз в месяц — точно.
— А к-кто это? — чуть заикаясь, спросила я.
— А кто ж их знает? Тут раньше публичный дом был, убийств и крови эти стены много повидали, так что, наверное, кто-то из убиенных. А может, и нет. О, — подняла она вверх палец. — Сейчас ключами зазвенят, и все стихнет.
И точно, на втором этаже зазвенела связка ключей, хлопнула дверь, и в ротонде воцарилась тишина.
— Ой, погодите, я сигареты возьму и выйду к вам. Все равно уже не заснуть. Кстати, меня Катя зовут.
Катя вышла минут через пять и, закурив как ни в чем не бывало, как будто только что не было массовой галлюцинации, продолжила:
— А еще, бывает, мы тут от свистка жандармского просыпаемся, а потом — топот под лестницу, крики «держи, держи его», и всё, тишина.
Уже идя домой по Фонтанке, я, размышляя, произнесла:
— Вот интересно, Йол, а может, мы уже просто притягиваем к себе мистику, а? Только вернулись из сумасшедшей поездки и — на тебе, вляпались в дурдом в Ротонде.
— А фиг его знает, может, и притягиваем. Можем проверить. Только из мальчишек надо кого-нибудь позвать, а то страшновато на кладбище одним лезть.
— На какое кладбище, Йол?
— Ну, можно на Малоохтинское. Я, помню, читала, что там всех чернокнижников, алхимиков и колдунов хоронили.
— Да, мать, ну и фантазия у тебя. Хотя почему бы нет? Только надо Мишаню дождаться с Ладоги. С Юликом не хочу, опять в штаны наделает, как в вепсском лесу. А Кита наверняка в Эстике, ну то есть в Эстонии.
— Да, Юлик, конечно, нервами не крепок, — пробормотала Йолка.
Вскоре мы уже пришли ко мне и завалились спать.

Призрачный мост и камень Атакан

Спустя несколько дней после истории с Ротондой мне позвонил младший братик и предложил прогуляться по городу, так как погода шепчет и надо ловить последние теплые денечки. Мы медленно прогуливались вдоль Невы по набережной Робеспьера в сторону
Литейного проспекта. Уже подойдя к Литейному мосту, мы вдруг увидели пожилую даму, которая плескала из граненого бокала в воду под мост какую-то красную жидкость и бросала кусочки хлеба. Заинтригованные, мы переглянулись и подошли поближе. Оказалось, женщина наливала в бокал красное вино и, не обращая внимания на случайных гуляющих вроде нас, творила что-то непонятное. Мы постояли и, дождавшись, когда она закончит, подошли ближе.
— Простите, пожалуйста. извините, — начала я. — Но что вы делали?
Дама окинула нас взглядом:
— Вы приезжие?
— Да нет, — Янька, мой младший братик, помотал головой.
— Хм, — недоверчиво усмехнулась женщина. — Тогда странно, что вы этого не знаете. Камень я просила. Чтоб людей больше не губил. Камень Атакан. Неужели не слышали?
Мы с Янькой синхронно покачали головами, разглядывая женщину и решая: она сумасшедшая или это мы такие серые личности. Оказалось, что стыд и позор не знать историю своего города, хотя нам, как сказала дама, простительно, ведь кто не сталкивался с коварством камня, так может и не знать об этом.
— Среди моих знакомых, — продолжала она, — много есть таких, у которых с этим мостом связаны смерти близких людей или просто знакомых. А у меня тут пропал близкий друг. Причем пропал при таких странных обстоятельствах, что я не в силах их объяснить. — Женщина смотрела куда-то вдаль и, словно позабыв о нас, случайных собеседниках, тихо, словно вытаскивая слова из памяти, продолжала свой рассказ: — Это был ноябрь. Я довольно поздно закончила работать, что-то около десяти, и Сережа должен был меня встретить на той стороне. — Она показала на другой берег Невы. — В сквере на Академика Лебедева. Вечер был промозглым, и по асфальту, как сейчас помню, в желтокоричневом свете фонарей расползался неприятный туман. Сережа позвонил и сказал, что уже стоит на светофоре перед мостом. Мы продолжили болтать, когда он сообщил, что уже на середине моста и вот-вот заключит меня в объятия. В этот момент связь прервалась. Я набирала и набирала его номер, но абонент все время был «вне зоны действия сети». А его машина так и не появлялась. Я, жутко обеспокоенная, вышла из сквера и встала у дороги, чтоб видеть, когда он подъедет, но прошло минут двадцать, а его так и не было. Не зная, что думать, я кинулась в сторону моста. С него за все время, что я стояла, не съехало ни одной машины. Авария? Перекрыли движение? Что-то случилось? Решил просто бросить таким вот образом? Сто вопросов вертелось у меня в голове, но ни на один не было ответа. Вбежав на мост, я увидела, что никакой аварии нет, и на меня от светофора движется поток машин. Я кинулась обратно, чтобы Сережа не искал меня долго в сквере, но там он так и не появился, и телефон продолжал талдычить: «...вне зоны действия сети». Ни на следующий день, ни через неделю он так нигде и не появился.
Я подала заявление о пропаже в милицию, но все без толку. Ходила к гадалкам и ясновидящим — все в один голос утверждали, что он жив, но находится не тут, а «по ту сторону». А потом один старый дед, дотошно узнав у меня всю историю с самого начала, произнес странную фразу: «Мост-оборотень его сгубил. Нет его здесь, в другом он нынче мире, в перевернутом, хоть и живой. А ты не ищи его, оттуда редко кто возвращается».
Но, однако, подсказал он мне то, отчего худо точно не будет: «Каждое полнолуние ходи к мосту со стороны Литейного проспекта и кропи воду вином. Хлеб и мелочь бросай. И проси, проси, чтобы камень отдал тебе твоего Сережу. Глядишь, и вернется».
Вот с тех пор и хожу я сюда, надеюсь, что, может, произойдет чудо. Уж год как хожу, — вздохнула она. И продолжила: — Потом много чего прочитала я про это место. Впрочем. Она взглянула на нас, словно очнувшись. — Захотите, так сами прочитаете. А теперь. — Она глянула на часы. — Ох, простите, молодые люди, заболталась я. Не слушайте бедную старуху. И хорошего вам вечера, — бросила она, уже разворачиваясь, и быстрым шагом пошла в сторону пешеходного перехода.
Мы переглянулись.
— Вот это история, — сказал Янька.
— М-да-а, — глядя вслед удалявшейся женщине, протянула я. — Даже гулять как-то расхотелось. Поехали домой, а?
Добравшись до улицы Марата, мы тут же сунулись в Интернет и стали искать информацию про камень. Нашли.
Оказывается, в этом месте уже триста лет бесследно исчезают люди. Мистическая сила порождается не чем иным, как призрачным двойником Литейного моста. Ибо под ним уже сотни лет лежит камень, который требует все новых и новых жертв. В дни лунных затмений здесь поднимается зловещий туман, а в реке возникает черный водоворот, готовый затянуть в себя все живое, он поглощает лодки и корабли. В этот момент появляется и мост — призрак Литейного, и он забирает любого, кто вступает или въезжает на него, и уносит с собой навсегда.
— На фиг, на фиг! — Янька откатился в кресле от ноутбука. — Чтоб я на этот мост ночью еще хоть раз въехал? Да ни за что! — Он бросил на меня ошалелый взгляд, и мы продолжили чтение.
Когда в XIX веке только начинали строительство Литейного моста, старики и блаженные предупреждали: «Люди, остерегайтесь! Ведь тут — место нечистое».
По всему Петербургу поползли шепотки про легенды, связанные с кровавым камнем Атакан. Говорили, что этому камню, который лежал тогда на берегу, поклонялась и приносила человеческие жертвы неизвестная народность, обитавшая в устье Невы много веков назад. Захваченных во время войн и набегов пленных убивали и их кровью окропляли валун. Атакан же был ненасытен, он требовал все больше и больше человеческой крови. Когда он стал убивать и тех, кто ему поклонялся, люди взмолились реке, чтобы она избавила их от бесконечных убийств и расправ над пленными. Река смилостивилась, изменила русло и смыла страшный камень. Он оказался на дне. И стал мстить за то, что остался без жертв, и начал забирать их сам, как умел: то лодка с рыбаками перевернется, то матрос свалится за борт с проходящего корабля. Когда начали строить Литейный мост, в сентябре 1876 года полужидкий грунт прорвался в кессон, где работали двадцать восемь человек, и все они погибли. Через год после этого на строительстве произошел взрыв, и погибли девять строителей. Причину взрыва так и не выяснили. Вообще же за время строительства погибли более ста человек. Потом мост торжественно открыли. И через некоторое время люди на нем стали просто исчезать.
Тогда в Петербурге появились слухи, что стоит Литейный на месте, где в давние времена стоял Мост-оборотень. Рассказывали, что из водоворота под ним «вылазила всяка нечисть», которая издевалась над ночными прохожими — «поганые рожи корчат да срамные слова кричат». Неудержимо привлекал этот черный водоворот и всех окрестных самоубийц. Где находился тот прежний мост, какие берега он соединял, никто толком не знал. Зато знатокам петербургских тайн было доподлинно известно, что Мост-оборотень может быстро окутываться туманом и заводить одинокого пешехода «неведомо куда». В иные времена, в иные земли. Откуда не бывает возврата. Если не попросить об этом камень. И в наше время люди так же бросают в реку монеты и плещут красное вино. Лишь немногие догадываются, что эти люди просят кровавый камень Атакан, затаившийся на дне Невы, никого больше не губить.

Кладбище колдунов и самоубийц

Необязательно верить в привидения, чтобы они испугали вас до смерти.

Английская пословица
Утро началось с новостного сообщения по питерскому каналу о том, что на Малоохтинском кладбище найден труп шестнадцатилетнего подростка:
«Сотрудники санкт-петербургского уголовного розыска задержали двадцатилетнюю девушку и троих молодых людей 1986–1987 годов рождения по подозрению в совершении ритуального убийства. Об этом сообщил начальник пресс-службы ГУВД по Санкт-Петербургу и Ленинградской области.
Как сказано в сообщении, 3 сентября в полицию обратился житель Петербурга с заявлением об исчезновении своего шестнадцатилетнего сына. Уже 4 сентября на территории Малоохтинского кладбища в металлическом гробу было найдено тело юноши. На груди его была вырезана перевернутая пятиконечная звезда, лицо и правая рука — объедены животными. Судмедэкспертиза установила, что смерть наступила вследствие черепно-мозговой травмы. Кроме того, у потерпевшего было перерезано горло и выпущена кровь. 8 сентября в ходе проведения оперативно-розыскных мероприятий по подозрению в совершении убийства были задержаны семнадцатилетняя жительница Петербурга и трое молодых людей, также жителей нашего города. Как установило следствие, в 2009 году девушка и один из молодых людей основали секту «Черной мессы» с верой в темные силы и полную луну. Они объявили себя жрецом и жрицей, а остальных — паствой. К пастве принадлежал и убитый.
По словам задержанных, незадолго до убийства юноша начал высказывать намерение расстаться с жизнью, на что «жрица» и предложила ему принести себя в жертву Сатане и, служа владыке, обрести посмертие. Ритуал провели в ночь с первого на второе сентября на Малоохтинском кладбище. После полуночи девушка начала читать заклинания, после чего двое молодых людей несколько раз ударили жертву металлическими трубами по голове, а потом перерезали горло. Кровь собрали в чашу и по очереди выпили. Тело убитого положили в найденный на кладбище старый металлический гроб и разошлись по домам.
Ведется следствие.
А теперь — к другим новостям.»
«Вот это да, — подумала я. — А мы как раз в эти дни собирались туда за мистикой идти». Не раздумывая, я набрала Йолу.
Вполне предсказуемо: новости она уже видела, прочитала на «Фонтанке». Мы обсудили тему и. И решили сегодня же прогуляться на это кладбище. Мишка уже вернулся и, как оказалось, был готов «хоть к гуриям на Олимп, хоть к волку в пасть». Это его слова, а не мои.
— Йол, тогда давай так. Ты сейчас звони Мишику, а я — собираться. Встречаемся у кладбища часиков в пять, ок? Мишке скажи, чтоб саперные лопатки на всех прихватил, ну и еще чего-нибудь, ему виднее.
Мы поржали и распрощались.
В пять вечера, когда я подрулила к воротам кладбища, там уже стоял Мишаня и держал в руках зачехленный сверток. Вылезая из машины, я уже согнулась от смеха в три погибели и прокричала:
— Мишка, ты что, правда саперки взял?
— Ну да, мне Йола сказала. Я и саперки взял, и металлоискатель, и камеру. А что? Она сказала, что ты в Публичке вычитала про какой-то клад в углу кладбища, а сторожа сегодня нет, у него выходной, вот мы и будем клад искать и выкапывать.
«М-да, Йолочка, ну и фантазия у тебя. Покруче моей, однако, будет», — подумала я и рассказала Мишке, зачем мы сюда приехали. Он насупился:
— Я все же металлоискатель и одну лопатку возьму — вдруг и правда там что-то найдется, а ты камеру держи.
«Ну, Йолка сейчас приедет — задницу надеру».
Как раз в этот момент подкатила Йолка на своем «шмаровозе» — так в начале девяностых прозвали «мини куперы», которые богатые папики дарили своим юным избранницам, задержавшимся у них в постели дольше чем на месяц. Сейчас сие поветрие по поводу «куперов» прошло, а название осталось. Йолка бесится.
После смеха и веселых разборок мы забросили ненужные две саперки в мой багажник и пошли на кладбище. Одна из встретившихся нам старушек мелко перекрестилась, и к нам в спину понеслось:
— Свят-свят-свят! Опять сатанисты поганые!
А мы что? Мы ничего, пошли себе дальше мимо крестов и склепов.
— Мишка, ты все же зачем саперку взял? Что, серьезно решил тут покопать? Тут же кладбище, могилы, трупы! — Йолка осторожно взяла Мишаню за рукав, и было видно, что ей не по себе. — Ну скажи, ты ведь пошутил, да?
— Йол, ну конечно, пошутил. Но, если приборчик застрекочет, то копать буду, — твердо ответил Мишка.
— Ты что, с ума сошел?! — Йолу как отбросило от Мишани на несколько шагов. — Всё, я обратно к машине и домой. Тань, ты куда?
— Йол, да успокойся, не будет Мишка ничего тут копать. Шутит он.
Мишаня обернулся.
— Я? Шучу? С чего это ты взяла? — серьезно глядя мне в глаза, произнес он. Слишком серьезно.
— Т-ты не шутишь?.. — заикаясь, я во все глаза смотрела на него.
— Нет, — припечатал он и, повернувшись, зашагал по кладбищенской дорожке вглубь, в сторону старообрядческих захоронений.
Мы остановились в ступоре.
Мишка прошел еще какое-то расстояние, после чего обернулся с широкой улыбкой:
— Да пошутил я, пошутил! Я хочу потом до жилого дома дойти — тут же, на кладбище, и пошукать там у стен, может, что интересное найдется. Я и бутылку водки для местных взял.
— А тут что, жилой дом есть? Прямо на кладбище? — вытаращили мы на него глаза.
— Ага, там почти полторы сотни жителей, — довольный произведенным эффектом, ответил Мишка. — Ну что, идем?
Где-то с час мы побродили среди склепов и могил, внимательно читая надписи. Нашли несколько больших семейных захоронений — Скрябиных, Кокоревых. и других. Кстати, если верить преданиям, то захоронение Скрябиных способствует исцелению самых ужасных болезней. Для этого нужно в ночь на Ивана Купалу прийти к могиле купца первой гильдии и колдуна Скрябина, встать на колени и трижды прочитать молитву «Отче наш». Говорят, несколько человек, проделавших эту сомнительную процедуру, клятвенно заверяют, что избавились от онкологических заболеваний. Это нам рассказал Мишка, прочитавший перед поездкой кучу информации в Интернете. Там же вычитал он и про этот жилой дом, где раньше была богадельня. Когда-то в этих стенах монахини Новодевичьего монастыря давали приют нищим и обездоленным. В соседнем здании располагался еще один монастырский приют, для душевнобольных. В годы советской власти монастырская собственность была реквизирована. В здании приюта открылся психоневрологический диспансер, а богадельня стала жилым домом. То, что жилой дом будет расположен прямо на кладбище, автора столь «гениальной» идеи не смутило ничуть. На всех четырех этажах и поныне расположены коммунальные квартиры. На доме, в котором нынче обитают вполне здоровые люди, висит табличка: «Новочеркасский проспект, дом 8, корп. 3». При этом расстояние до Новочеркасского проспекта приличное. Каждый день жители проходят мимо могил. На их же фоне встречают рассвет и любуются закатом. Так полторы сотни петербуржцев много лет живут прямо на кладбище. Если же покопаться рядышком с домом, то можно найти массу интересных вещичек прошлых веков. Не кольца и брюлики, а вилки, поварешки, нательные крестики, монеты, например. Ради этого Мишка и взял свой металлоискатель — игрушку, которую приобрел совсем недавно, уже после нашего приезда из экспедиции.
Дом уже виднелся между надгробий, когда мы остановились перекурить у какого-то склепа. Тихо переговариваясь, мы сделали первые затяжки и. услышали шуршание шагов совсем неподалеку. Выглянули осторожно и увидели человека, остановившегося метрах в двадцати от нас. Он положил на землю какой-то сверток и достал лист бумаги. Прочитал, кивнул каким-то своим мыслям и стал разворачивать сверток. На свет явились лопата и небольшой ломик типа фомки. Мы затаились как мыши и стали смотреть, что будет дальше. Мужик тем временем принялся с усердием раскапывать могилу. «И не боится ведь среди бела дня гробокопательством заниматься», — подумалось мне. Хотя. из окон дома его явно не видно, а народу на кладбище, кроме нас, нет. Я немного отвлеклась, и тут мне в бок врезался Йолкин локоть, и послышалось тихое шипение — дескать, смотри!
Видимо, я что-то пропустила, так как у ребят глаза были по пять рублей. Я посмотрела в сторону гробокопателя. К нему тихонько, пригнувшись, подбирался со стороны спины какой-то мужик-оборванец в грязных лохмотьях с топором в руках.
Оп-паньки, вот это мы попали. Вот это расклад! Нам только на кладбищенскую мафию не хватало наткнуться для полного счастья. Прикопают тут как не фиг на фиг — подумалось мне.
Ростом оборванец был под метр девяносто. И шел настолько тихо, что казалось, будто он идет просто по воздуху. Он подбирался к жертве все ближе и ближе. Вот он подошел почти вплотную и занес топор. Гробокопатель увлеченно углублялся в землю. Мишаня шумно втянул воздух, и гробокопатель, услышав, вдруг чутко вскинул голову. И наконец-то заметил опасность. Было видно, как открылся его рот, но мы не услышали ни звука. Подобравшийся мужик наклонился и что-то ему сказал. Мародер в ответ отчаянно замотал головой и отшатнулся назад. Оборванец с топором снова приблизился к нему и, видимо, повторил просьбу. Гробокопатель в ответ размахнулся и ударил мужика лопатой по голове. И. Не встретив никакого сопротивления, черенок лопаты ударился о край разрытой могилы.
Вот тут нас и прошибло: призрак! Мы наблюдаем разборки призрака и гробокопателя! Во время нашей борьбы с рассудком за его выживание призрак в обносках, раскинув руки, вдруг ринулся на обидчика. И тут тишину кладбища прорезал дикий визг. Внезапно он оборвался, и повисла звенящая кладбищенская тишина. Мы стояли ни живы ни мертвы. Зашли, называется, могилки посмотреть да у домика покопаться.
Между мертвым и живым происходила между тем какая-то борьба, а потом произошло что-то странное. Какое-то мерцание и. оба противоборствующих персонажа исчезли. Они как сгинули — будто провалились под землю.
От накатившего на нас ужаса мы не могли двинуться с места пару минут. Первым пришел в себя Мишка. Он, ничего не говоря, схватил нас за руки и потащил, не глядя ни вперед, ни под ноги. Ломанулся с кладбища прямо через могилы, а нас тащил за собой, как на веревке, в сторону парковки. Мы выбежали за ворота. Мишка одним махом вытащил из-за пазухи бутылку, приготовленную для жителей кладбищенского дома, отвернул крышку и присосался к водке. Несколько больших глотков — и он передал бутылку Йолке.
— Не, Йол, я не буду, — сказала я, когда она протянула водку мне, — ядо дома потерплю, мне сейчас машину вести. Так что поехали. Надо только Дим Димычу позвонить и ключи от твоего шмаровоза ему оставить — пусть отгонит куда-нибудь на парковку.
Я набрала номер своего давнего пациента и, описав наши перипетии, попросила подъехать не мешкая. Слава богу, что Димка живет в пяти минутах езды отсюда — на Энергетиков.
Приехав на Марата и по пути заскочив за дополнительным лекарством, мы сели в гостиной приходить в себя. Потом позвонила Ленка и приехала, притащив с собой Юлика. Они, раскрыв рты, слушали рассказ о нашем приключении и почему-то поминутно спрашивали: «А вы, вообще, точно не пили перед кладбищем?» Да не пили мы. не пили. Мы ж за рулями туда приехали. Мишка после этой истории в разговоре не участвовал и весь вечер промолчал, только пил. В ночи нам пришлось его раздевать и укладывать в кабинете на диван. А утром этот придурок сокрушался, что на кладбище никто из нас камеру не догадался включить. Нет, ну нормальный человек?
Утро встретило нас сообщением на Йолкин телефон, что ей надлежит через пару дней быть в Москве, в головном офисе владельца ее ресторана. На вокзале будет ждать водитель с ключами от служебной квартиры. Немного подумав, я решила, что мне все равно делать нечего, и тоже отправилась в Первопрестольную — друзей навестить да по городу погулять. Раньше я не любила Москву — впрочем, как и любой житель Питера. Но потом мне показали другой город, другую Москву — уютную, двухэтажную, с очаровательными кривыми улочками и неожиданными тупичками, обвитыми виноградными лозами. Маленькие дворики, проходные и нет, неровные, мощенные булыжниками мостовые, которые помнят всех прохожих, которые по ним ходили. И если в сумерках прислушаться, то, кажется, можно услышать массу интересных историй от этих древних камней. Вот по этой-то волшебной Москве я и поехала погулять.

Призраки старой Москвы

Йолка с вокзала сразу рванула в «Селянку» — московский филиал их питерского рестика, а я, закинув шмотки к друзьям, позавтракав и распрощавшись с ними до вечера, отправилась прогуляться по любимым местам.

«Мать, дай счастья жигану»

Несколько раз перекусив в городе, я вдруг обнаружила, что нахожусь совсем неподалеку от Ваганьковского кладбища. А неслабо я сегодня прогулялась! Ну что ж, давно не бывала тут, можно и зайти. Последний раз, если быть более-менее точной, на Ваганьковском я была в начале восьмидесятых прошлого столетия. Родители привезли меня туда, чтоб самим посмотреть и ребенку показать могилы Есенина, Высоцкого и еще кого-то.
Медленно прогуливаясь по аллеям, просматривая надписи на надгробных памятниках, я наслаждалась тишиной и шуршащими листьями. К слову сказать, здесь людей не только хоронили. Здесь их и убивали. В ноябре 1850 года неподалеку от ограды Ваганьковского кладбища был обнаружен труп молодой женщины, которую изнасиловали, а затем перерезали ей горло. Луиза Симон-Деманш — любовница известного драматурга Сухово-Кобылина. Следствие решило, что убийство совершил крепостной Сухово-Кобылина Ефим Егоров, действовавший, естественно, по наущению хозяина. Мол, Луиза не отпускала его к другой, а именно — к восходящей звезде светского общества Надежде Нарышкиной, которая ждала от драматурга ребенка. Мадемуазель Деманш постоянно закатывала литератору скандалы, грозилась даже пойти к царю, и драматург решил избавиться от надоевшей любовницы. Такая была версия.
Тут же, на Ваганьковском кладбище, через год после смерти Есенина застрелилась на его могиле Талина Бениславская, его любовница. Похоронена была рядом с ним.
И здесь же лежит тот, который собственноручно расстрелял более пятисот человек. Это матрос Железняк.
Так, вспоминая факты и легенды кладбища, брела я по дорожкам, шурша листвой и изредка встречая или обгоняя других посетителей. Вот я опять стала нагонять какую-то женщину. Ничего примечательного, разве что длина юбки да приталенный жакет. да плавность походки с зонтиком. Сейчас так не ходят — нет такой стати и так не держат спину. Наверное, пришла к кому-нибудь на могилку, подумалось мне.
Вдруг, пока я любовалась походкой, из рук женщины выскользнуло что-то блестящее.
Я ускорилась и наклонилась. Колечко, изящное, с тремя камушками, вроде бы как золотое. Я поднялась, чтоб окликнуть даму и вернуть кольцо, но она уже заворачивала за какой-то памятник. «Ну куда можно пропасть с кладбища? Да в общем-то, никуда» И я пошла за незнакомкой.
Завернула за тот же памятник, но женщины. не было.
Огляделась. Передо мной стояла железная пальма, а рядом — статуя без головы. «Куда ж она подевалась-то, здесь же все просматривается». Я крутила в пальцах кольцо и недоуменно оглядывалась. Меня окружал лес могил и надгробий, но спрятаться за ними можно было, только улегшись на землю.
— Что, сестра, тоже к Соньке пришла? — услышала я вдруг из-за плеча голос и чуть не подпрыгнула от неожиданности.
Сбоку от меня стоял молодой натренированный мужчина в довольно дорогом костюме и легком пальто. В руках — огромный букет ярко-алых роз.
Похоже, не поняв моего замешательства, он приятным баритоном продолжил:
— Ну да не буду тебе мешать, подожду в сторонке.
Повернувшись, он отошел к лавочке неподалеку, закурил и погрузился в какие-то размышления. Я вгляделась в надгробие уже с большим интересом. Женская фигура из некогда шикарного белого мрамора под огромной черной пальмой. На могиле — огромное количество живых цветов и россыпи монет, а пьедестал памятника покрыт надписями: «Соня, научи жить», «Солнцевская братва тебя не забудет», «Мать, дай счастья жигану» и все в таком духе.
— Простите, — прервала я думы мужчины. — А чья это могила? — Правда, я начала уже догадываться.
Он оторвался от размышлений и быстро подошел ко мне:
— Тю-ю-ю, — протянул он. — А я-то думал, ты фарт пришла у Сони просить. Это могила Соньки Золотой Ручки, королевы воров. А приходят сюда. ну кто за чем. Говорят, Сонька и с того света помогает мошенникам и ворам, но следит, чтобы всё меж ними было по понятиям. Так что ты давай загадывай желание, а я — после тебя. Хотя, — пожал он плечами, — можно и рядышком. О! — встрепенулся он. — Ты колечко не клади только, а то сторожа враз срисуют. Жалко будет.
— Я как-то и не собиралась. Это не мое кольцо. Его женщина обронила, а я за ней пошла, чтоб отдать, да вот не догнала. Тут она и пропала куда-то, у этого самого надгробия.
— Да ну?! Не врешь? — Мужчина даже как-то подобрался. — А продай! — вдруг с азартом воскликнул он. — Ну на кой тебе это кольцо, я тебе таких миллион куплю! Продай, а?
— Послушайте, не могу я его продать, — улыбнулась я. — Сейчас дальше пойду, постараюсь эту женщину найти.
— Ты чего, совсем больная? Это ж сама Сонька тебе подарок сделала! Слыхал я о таком, но чтоб человека встретить. — Он недоуменно покачал головой и в раздумье протянул: — Да-а-а, свезло тебе. И кольцо это покупать бесполезно будет, оно — только тебе, и, если чего, в помощь может пойти. А дай посмотреть.
Я протянула ему кольцо, он взял его бережно, как реликвию, и долго любовался, играя отсветами камней в закатном солнышке. Наконец сокрушенно протянул мне и твердо сказал:
— Держи, твое по праву. Меня, кстати, Митей зовут. Дмитрием, то есть, — поправился он. Затем положил цветы к могиле и, уже не обращая на меня внимания, притронулся пальцами к статуе и что-то неслышно и жарко зашептал.
А я стояла и смотрела, и почему-то вела внутреннюю беседу. С кем? Да не знаю, может, и с Сонькой. Я не просила ее ни о чем, только поблагодарила за кольцо и пообещала, что когда-нибудь вновь приеду на Ваганьковское кладбище к ее могиле.
Потом мы с Митей брели по дорожкам к выходу, а я все сомневалась, оставить ли кольцо у себя или прикопать под Сонькиным надгробием. По всему выходило, что у себя оставить страшно, а прикопаешь — может и обидеться хозяйка колечка. Так ничего и не решила.
Мы вышли с кладбища, и Митя предложил доехать до какой-нибудь кафешки.
— Знаешь, — рассказывал он уже в тепле кофейни, — такое редко, но случается, причем странно, что Сонька дарит что-то случайным людям, ну то есть не только ворам, а и просто прохожим. Я знаю три таких случая, твой — четвертый. Один раз она подарила какой-то девчонке платок с вышивкой. Так вот, когда девица отнесла его на экспертизу, оказалось, что возраст этого платочка о-го-го какой! Второй раз цепочку с крестиком — старушке древней, лет под девяносто. А у той как раз такой крестик с цепочкой пропали давным-давно, еще в детстве сопливом. Она потом рассказывала, что его еще ее бабушка носила. Третий подарок — знаю, что получил олигарх, который начинал с кооператива, а теперь в Лондоне живет и здесь меценатством занимается. А симпатичное, однако, колечко, — глянул он на мою руку, когда я уже надела кольцо. — Да и пальчики ничего, — с многозначительной уже улыбкой заметил он. — Продолжим знакомство?
Но продолжение знакомства в мои планы не входило, поэтому мы только обменялись телефонами, и вскоре, отговорившись делами, я отправилась в маркет — покупать вино для вечерних посиделок на кухне друзей.
На следующий день, проснувшись, я вдруг поняла, что я должна сделать. И отправилась в ближайший ювелирный магазин, где купила золотое колечко с тремя камушками, весьма изящно сделанное. Спустилась в метро, доехала до «905-го года» и вскоре уже стояла у знакомого надгробия. Вокруг было тихо, ни души. Я присела у основания и припасенным ножичком вырыла довольно глубокую ямку, куда и положила свой подарок. Нелепый, конечно, поступок, но мне показалось, что он больше понравится Соньке, чем просто душевные метания по поводу того, что мне делать с кольцом, подаренным призраком. Вот так вот.
Кстати, тут же неподалеку, по рассказам Мити, Дмитрия, похоронен и главарь банды «Черная кошка» Иван Митин. Хм, забавное совпадение имени одного и фамилии другого. Так вот, «Черная кошка», оказывается, — не выдумка режиссера, а правда жизни. А Иван Митин был для своих знакомых и соседей не злобным уркой, а мастером смены оборонного завода № 34. На момент ликвидации банды Митин был представлен к высокой правительственной награде — ордену Трудового Красного Знамени.
Около шести вечера зазвонил мобильник. Позвонил Митя и предложил прогуляться по городу. Отчего бы нет? Я и назначила встречу на Хитровке.
— Давай подъезжай через часик к Подкопаевскому переулку, где раньше «Каторга» была. Ты, как поклонник Соньки Золотой Ручки, должен знать этот дом, — сказала я и отключилась.
Через час мы там и встретились. Митя и вправду не знал, что в доме 11 по Подкопаевскому переулку когда-то располагалась легендарная «Каторга», совсем неподалеку — кабаки «Пересыльный» и «Сибирь», а вокруг ночлежки, малины и снова ночлежки.
Побродив по улочкам, часов в девять вечера мы отправились поужинать в московскую «Солянку», где днем — еда, а вечером и ночью — клубный тусняк.
Перед этим созвонились с Йолой, которая устроила нас как ВИП-гостей в уютном закутке и обеспечила практически безупречное обслуживание.
— Попробуйте абсент, а я скоро к вам присоединюсь, если вы не против, — сказала она и упорхнула в свою бухгалтерию.
Ужин, приглушенный свет, гламурщики всех мастей и «Зеленая Фея», то бишь абсент.
О... абсент!!! Вот тот способ пития, который люблю. нет, теперь уже любила я:
Берутся два стакана (коньячный и снифтер), кусочек сахара, салфетка, абсентная ложка и трубочка. Абсент наливают в коньячный бокал, сверху кладут абсентную ложку (в ней прорези), на нее кладется кусочек коричневого тростникового сахара, который чуть смачивается абсентом и поджигается. Капли горящего сахара тягуче падают в бокал, и абсент начинает гореть. В течение некоторого времени огонь в бокале поддерживают, чтоб тот прогрелся. Теперь накрывают бокал подставкой под бокал, чтоб огонь потух, а затем резким движением содержимое бокала выливают в снифтер, и этот бокал ставят ножкой кверху на блюдечко, покрытое салфеткой, и просовывают под него трубочку. Выпивают абсент из снифтера и делают затяжку из трубочки.
Вот так мы и пили — порцию, вторую, третью, четвертую.
А потом я поплыла, прикрыла глаза и просто слушала гомон посетителей и легкую музыку. Митя тоже находился в блаженном состоянии, лишь периодически приоткрывая глаз.
В какой-то момент ритм шума сменился с радостного гомона тусовки на угрожающепьяный. Я приоткрыла веки — чуть-чуть, чтоб никто не подумал, что я выплыла из абсентового состояния, и в следующий миг широко раскрыла глаза. «Ой, мамочка!!!» — только и смогла произнести я и побыстрее подтянула ноги на кресло.
Вокруг меня копошились страшные личности в обрывках лохмотьев, от них несло перегаром и вонью. Эта кишащая масса постоянно передвигалась, ругалась и материлась, сверкала страшными блевотными язвами и выясняла между собой отношения.
«Ой, мамочка!!!» — во второй раз подумалось мне. «Надо меньше пить! Надо меньше пить, надо меньше пить», — панически забилось в голове.
А маргиналы наседали со всех сторон и уже задевали меня своими грязными обносками. Вот мимо протолкнулась какая-то женщина в полуразорванном платье: «Да пусти же ты, ирод! Пьянь подзаборная. Вот Ваньке все скажу — порешит тебя, ублюдка.»
Свет плошек с колышущимся огнем метался по грязным стенам. Какие-то веревки, на которых висело тряпье, перегораживая проход или огораживая углы. Детский плач и заросшие, небритые рожи в шрамах, тянущие ко мне руки: «Барыня, дай копеечку. Помираю, дай выпить».
«Приехали, — билась в голове мысль. — Надо меньше пить! Чтоб я еще раз выпила абсент. А может, это уже „белочка“? Или я сошла с ума?»
— Таня. Танюш? С тобой все в порядке?..
В очередной раз приоткрыв глаза, я в мути увидела Йолкино лицо, которое то надвигалось, разрастаясь до неимоверных размеров, как великий Гудвин, то удалялось, стягиваясь в точку.
— Угу, — стряхивая оцепенение, сказала я. — Всё ок. А можно мне домой?
— Танюш, давай я сейчас такси вызову, хорошо? Мне пока еду на завтра соберут, и я тебя к себе отвезу на оперквартиру, хорошо? Только ты не засыпай опять.
— Давай, — пробормотала я и вновь провалилась в какой-то кошмар. Но на сей раз в нем присутствовала знакомая фигура.
«Интересно, где я ее видела?»
Молодая женщина, в довольно-таки приличном платье, весьма развязно смеясь, чокалась бокалами с жуткими каторжниками: «Ну что, друзья мои, — за ювелирный дом Хлебникова? Вот она, ваша доля, разгребайте! — Ина стол посыпались из небольшого ридикюля сверкающие камни и золотые кольца. — Ваше это — ваше!!! Сонька никогда не забывает своих! — в пьяном воодушевлении воскликнула молодая женщина. — Сонька за всех заплатит!»
«Господи, вытащи меня из этого кошмара!!!» — уже просто ору я в астрал или не знаю куда!
А тем временем, пытаясь вырваться из кумара, вижу следующую картинку: женщина, — это, видимо, действительно Сонька, осматривается шальным взглядом и говорит:
— Сеня, здесь, в ночлежке Расторгуева, негоже прятать. Пошли подвалами.
Я вижу ступеньки, по которым кто-то спускается, но не я, это точно.
— Сеня, — свистящий шопот, — тише!!! Пошли. Сейчас до «утюга» доберемся, я там хороший закуток знаю. Там и спрячем.
Две тени скользят по сумрачному подвалу и вваливаются в освещенное масляными плошками помещение.
— Ну что, братики, не ждали? — развязно кричит Сонька. — А вот и я, дорогие мои! — Покачиваясь и пьяно улыбаясь, она подходит к столу и вываливает из-за корсажа драгоценности и красные купюры. — Вот, Соня обещала — Соня выполнила! А где моя девочка? Где моя кровиночка, Тонечка. — Качнувшись, Сонька валится на стол.
— Сонь. — Рвань и мужики участливо двигаются к столику. — Ну, мы это. как тебе сказать. Ну отдали мы ее на воспитание в дом, чтоб жилось ей сладко. В дом Румянцевых. Мы за ней наблюдаем. Там тетки-няньки сопли подтирают.
— А Софа? Софка где? — Женщина оседает на табурет и, роняя голову на скрещенные руки, пьяно плачет.
К ней тихо подкрадывается какой-то здоровый мужик и, осклабившись, хватает за попу.
— Руки мыл? — вскидываясь, ощеривается Сонька.
— А чё, грязные, что ли? — развязно цедит мужик.
— Смотря куда лезешь, — абсолютно трезво отвечает вдруг королева воров.
— Хм. К своей цыпе, от которой мурашки по всему телу. К своей марухе, с которой у нас две дочки. К жене своей, к мадонне.
— Остынь, Митя, я тебе не маруха, — устало и гордо отвечает женщина. — Да и не про меня это.
— Сонь, а ты знаешь, что Сура объявилась? Из Варшавы приехала и дом тут снимает. Твоя дочка! Работает чисто!
Сонька мотает головой по сложенным кренделем холеным рукам на грубом столе и засыпает. Видимо, и я вместе с ней.
— Ваше здоровье, господа. Вы ждете кого-то или так, отдохнуть зашли?
— Да жду! Не вас! — И руки упали.
— Судьба — индейка, жизнь — копейка, — последнее, что я слышу в этой вакханалии.

Наплевав на мелкие тревоги,
На душевность делая акцент,
Мы колдуем рьяно, как Ван Гоги,
Разбавляем водкою абсент.

(Gexogen)
Наутро я открыла глаза и увидела белый потолок. Опасаясь всего на свете, скосила глаза: полка с книжками и светильниками. Угу, ни о чем не говорит. Стакан с водой. Тоже мимо кассы. Мобильник — вот то, что надо!
За завтраком рассказала Йоле про абсентовые красочные галлюцинации.
— А знаешь. — Йола помешала сахар в своей чашке. — Ведь на самом деле, говорят, в этих ночлежках Соня появлялась, когда бывала в Москве. Так что, может, это и глюки, а может, и нет. Абсент ведь — тоже непростой напиток. Не зря же его весь бомонд Серебряного века пил, а потом свои гениальные произведения творил.
Мы помолчали, продолжая жевать бутерброды и запивать крепким сладким чаем.
— Тань, а может, у нас уже паранойя после той поездки, а?
— А может, просто надо от всех штучек избавиться, что мы в экспедиции понабрали?
Йолка покрутилась на диванчике и, устроившись поудобнее, протянула:
— Так жа-алко ведь. Они красивые.
— Ну, значит, так и будем с призраками общаться, пока не надоест. — Поставив чашку в раковину, я занялась мытьем посуды. — А знаешь, Йол, я вот думаю. Может, наши приключения в Пнет выложить? — Задумчиво споласкивая тарелку, я оглянулась на Йолку: — Пусть народ посмотрит, а мы комменты почитаем. Забавно может получиться.
— Ага, прочитают и подумают, что нас так по укурке плющило, что никуда мы не ездили, а дома на кухне коньяк хлестали и траву курили. Ну а под конец ты все это еще абсентом полирнула. Кстати, звонил Мишаня, приглашал в Псков, он туда на выходные к бабушке поехал. Может, заглянем? Грибочков пособираем, отдохнем от всей мистической мутотени на нормальной природе с шашлыками.
— Чего б нет? Давай. Ты во сколько сегодня высвобождаешься, в три? — Йолка кивнула. — Ну вот и отличненько, тогда ты на работу, а я на вокзал. Встречаемся в четыре здесь. И если не сложно, закажи еды с собой из рестика, ок?
Быстро собрав свой рюкзак, Йолка оставила мне ключи и упорхнула на работу, а я, дождавшись вызванного такси, отправилась на квартиру друзей за своим рюкзаком и на вокзал за билетами.
В 18.30 наш поезд уже отчаливал от перрона, сердито перестукивая всеми своими колесами.

Легенды Пскова

Мишка встретил нас на перроне и тут же закрутил в радостной круговерти:
— Привет, девчонки! Ну что, готовы? Еще сто тридцать кэмэ, и мы в деревне, на свежем воздухе. Дня три отдохнем и — назад в Питер с ветерком, на машине.
— Миш, так ты на своей сюда приехал?
— Ну да, а на чьей же еще? Давайте рюкзаки, и пошли быстрее, нам еще в магазин надо заехать, продуктов старикам купить.
— Сначала до Острова, потом до Опочки, а оттуда и в деревню, — продолжал вещать Мишка, пока мы шли к машине. — Кстати, — обернулся он, — если что надо купить, рекомендую запастись всем тут. Потом только сельмаги будут.
Покрутившись по городу, мы нашли уже работающий маркет и отправились опустошать полки. Мишка нагрузил тележку сахаром, солью, водкой, спичками, керосином, несколькими лопатами и лопатками, дешевыми сигаретами и прочим барахлом, которое, видимо, котировалось в деревне. Ну а мы со своей тележкой отправились покупать продукты, которые посчитали необходимыми на отдыхе, как то: рыбу, мясо для шашлыка на все три дня с запасом для незапланированных гостей. Потом сыр, колбасу, специи, овощи и все такое прочее. На парковку мы вывезли уже три тележки, и Мишка довольно быстро перегрузил всё в багажник своей «Наварры».
— Надо бы еще бочку купить, но тот магазин закрыт, так что поехали.
В багажнике весело позвякивали бутылки и консервные банки, но нам отчего-то было так легко и весело, что это «дзынь-дзынь» нисколько не раздражало.
Через пару часов мы, в очередной раз свернув, подъезжали к деревне.
Перед нами, мешая поскорее добраться до дома Мишкиных стариков, тащились два автобуса. Вот лениво проплыла табличка, на которой сей населенный пункт обозначался «д. Кирово», а еще чуть дальше показался указатель «Духова гора».
— Мишка, — взвыли мы с Йолкой в один голос, — ну сколько можно-то? Мы ж отдохнуть ехали, а не мистикой опять заниматься! На-до-е-ло!
— Девчонки, вы чего, мы и приехали отдыхать. У меня тут бабка с дедом живут с рождения. — И тут, видно, до Мишки дошло, отчего мы взвыли. — Вы про Духову гору? — Он усмехнулся. — Ну простите, я к ней привык, да и не страшная она. — Он вдруг запнулся. — Ну то есть почти не страшная. И вообще, мы на нее сегодня не пойдем. Завтра, может, схожу. Захотите если — со мной отправитесь.
Вот ведь змей, знает же, что мы как миленькие завтра на эту гору полезем. А кстати.
— А кстати, Миш, что за примечательная у вас горка такая, что к ней автобусы иностранные и наши всё едут и едут? — Я с интересом подалась вперед, ожидая, что скажет Мишка.
— Танюш, Йол, давайте до дома доедем, распакуемся, покушаем, а потом, если захотите, сразу на горку сходим. А не захотите, так бабка моя или дед расскажут.
Почти тут же Мишка затормозил и вылез из машины, чтобы открыть ворота.
— Приехали, красавицы, выскакивайте. Буду вас с моими стариками знакомить.
Конечно, в этот день мы никуда не пошли. Пока сели за стол с выставленной радушными хозяевами снедью, пока попарились в настоящей бане, пока сидели за самоваром осоловевшие после парной — наступили сумерки. Несколько отойдя от пара, жара и сытости, мы накинулись на Мишку с расспросами о горе. Он отшучивался и все отсылал нас к старикам, а тут и они сами к нам пришли «почаевничать» домашними настоечками. Слово за слово услышали мы следующее.
— Историю этой горы помнят от Ивана Грозного, — начала свой рассказ Клавдия Александровна, бабушка Миши. — Тогда приметили чудодейственную силу этого места. Раньше теперешней дороги не было, а шел тракт с Велья на Маслово. По нему грозный царь Иван ездил, а потом и Екатерина. От тракта две версты было до нашей горы Святого Духа. Перед своей кончиной царь Иван Грозный приказал составить реестр святых мест Руси. В этом реестре была названа и Духова гора. В старину здесь люди часто останавливались, чтобы к земле припасть, чистой водицы испить.
— Да что ты треплешь-то, — вступил в беседу дед, Игнат Романыч, — не так все было. Не так.
— А как же? Расскажи, раз такой умный, — уперла руки в боки бабушка.
Мишка сидел и посмеивался над стариками, явно зная, что услышит дальше.
— А вот как. — Дед поднял вверх крючковатый палец и продолжил: — Поверье тут бытует, что это сама Матерь Божья указала благодатное место. Пастухи увидели в поле горящий куст, а подойдя поближе, поняли, что не горит он, а словно светится весь. И услышали они голос, да даже не голос, а Глас, который сказал, что на этом самом месте должна стоять гора Святого Духа. Пастухи прибежали в деревню и рассказали обо всем увиденном и услышанном. Собрались да и написали батюшке царю письмо. А потом уж из Петербурга пришел указ и для купцов, и для селян собраться и насыпать гору. Землю завозили на конях, трудились и стар и млад, а уж потом, перед революцией, на вершине часовню поставили — обитель Святого Духа.
— А место это все равно ж с Ивановых времен известно, — стояла на своем бабушка. — Говорят, раньше озерцо чудодейственное тут было. Между двух гор находилось, еще сто лет назад в нем купались. Вода — чистая как слеза, холодная, родниковая. Видать, горой какой-то проток пережали, и всё заросло камышом, березками.
— Ба-а, — вмешался Мишаня, — да ты лучше расскажи девчонкам про чудеса, что тут происходят.
— А нет тут чудес! Нету, — как отрезала старушка. — Не чудеса это, а вера человеческая. — Затем махнула в себя стопарик с наливочкой и вдруг сказала: — Всякое тут происходит.
— Расскажите, интересно, — подала я голос.
— Ну раз интересно. — прищурилась она. И спросила: — Вы вот автобусы, когда подъезжали, видели?
Мы синхронно кивнули.
— Так вот, — торжествующе продолжила Мишина бабушка, — они все сюда за излечением или избавлением приехали. Не понимаете? Лечит гора. Из страшных недугов вытаскивает. Боль душевную снимает. На нее когда поднимаешься, кончики пальцев покалывать начинает — во какая энергия прет. Завтра с Мишей сходите, да сами все почувствуете.
— А вам тоже она энергию дает? — спросила я.
— Дает, родимая. Вот прихожу, почитай, каждый вечер туда, чтобы свечи на ночь затушить да проверить, все ли в порядке. Посижу, душой отдохну да сил наберусь. Мне ведь сколько лет, как вы думаете? А ты молчи, — шутливо ткнула она кулачком в сторону внука.
Я начала прикидывать: моей бабушке было восемьдесят три года, когда она умерла, а было это года три назад. Итого восемьдесят шесть. Мишка старше меня на четыре года, значит, его старушке может быть от девяноста до девяноста пяти. Хм, а ведь больше семидесяти и не дашь.
— Девяносто — девяносто пять, но по внешнему виду больше семидесяти не дала бы, — сказала я, все еще раздумывая. И поперхнулась, услышав старческий смех обоих — и деда, и бабки.
— Детонька, я в этом году столетний юбилей отпраздновала, а дед меня на пару годков постарше будет. Вот и думай, дает гора нам сил или нет. Да и не одна я такая в деревне. Кто здесь бывал, все говорят, что хорошему человеку гора помогает, а злого пугает и страсти ему всякие показывает! А местный знахарь наш, который помер лет десять назад, так и вообще на гору забирался и ложился там на несколько часов — говорят, силы набирал.
Клавдия Александровна поднялась ну совсем не как столетняя старушка и бодро начала убирать со стола, оставив нас с открытыми ртами.
— Ну всё, молодежь, пойдемте, покажу, где спать будете, а там уж сами решайте, сейчас пойти или с петухами рассвет встречать.
— Миш, а что, часовня всегда открыта? — изумленно спросила я, плетясь наутро за Мишкиной спиной на вершину горы.
— Да она всегда открыта, дверь просто прикрывают от ветра. Люди приходят, сами открывают, молятся, свечки ставят. А некоторые на ночь остаются, если излечиться хотят. Есть такое поверье, что, если хочешь излечиться от какого-то недуга, надо в часовне пол вымыть. Вот только обычай теперь совсем уж не православный придумали — ленточки повязывать. Говорят, мол, привязывая ленту, человек боли и несчастья свои оставляет. Придумали тоже.
— Ну да, как-то на тибетскую историю больше смахивает, — пробормотала Йола. — Миш, а люди тут пропадают?
— Ну, пропадать не пропадают, но есть одна фишка. Идешь ты вот, идешь наверх — и вдруг оказываешься на пять или десять метров выше, чем шел до этого.
— Это как? — нахмурилась Йолка.
— Ну вот идем мы сейчас, и вдруг я окажусь в десяти метрах впереди вас, или ты впереди нас, или Танюша. Самое забавное, что момента, когда человек переносится вперед, никто не замечает. А вообще, знаете, забавное это местечко. Тут свечи сами зажигаются. А еще «камень желаний» есть. Потом покажу, после часовни.
До часовни мы добрались довольно-таки споро. Йолка удивленно вскинула брови и как бы в воздух спросила:
— Новодел?
— Старая часовня сто четыре года отстояла, — обиженно пробасил Мишка. — Но часовни вообще время от времени сгорают. Говорят, сильно много грехов людских на себя берут, оттого и пожары. Не знаю, как это раньше было, а в восьмом году — ну теперь уже — была гроза. Громыхало будьте-нате, ливень — из дома нос не высунуть, а потом вдруг все резко закончилось. Все из домов повылезали, и вдруг бабах — треск, грохот. И дым с Духовой горы повалил. Молния в часовню попала. Местный батюшка говорит, что так часовня от накопленных людских грехов очищается. Ну люди собрались и отстроили всем миром новую часовенку. О, смотрите, — указал на тропинку Мишка, — первые пациенты поднимаются.
И правда, на вершину поднималось человек тридцать туристов. В руках ленточки, свечки и — фанатичная вера в глазах. Мы, так пока и не успевшие зайти внутрь часовни, несколько посторонились.
— Пойдемте пока к «камню желаний», а потом эти уйдут — ив часовню сходим, — предложил Мишаня. — Вот. — с гордостью показал он на обсыпанный монетами валун. — Загадывайте желание и бросайте свои монетки.
Ну мы и загадали. Что я — не скажу. А вот Йолка, судя по подарку, который ей преподнесли уже в Питере, заказала плюшевого медвежонка шоколадного цвета с бантиком на голове.
В часовню мы зашли, когда все туристы уже разбрелись привязывать ленточки и загадывать желания. Ну что сказать? Солнечно там, хорошо. И действительно покалывает кончики пальцев. Постояли, помолчали, каждый про себя помолился, кто как умел, и пошли на выход. Мы уже выходили, когда я обернулась на центральную икону и увидела, как вокруг нее скачет солнечный зайчик. И как-то так хорошо стало, так спокойно. И поверилось, что и правда мое желание — сбудется.
Обратно спускались и шли тихие, просветленные — что называется, торкнуло. Такое же чувство я испытала в свое время только в трех местах — у Стены Плача, в храме Гроба Господня и в вифлеемском храме Рождества Христова. Очень, очень схожее состояние.
Однако не всем удается так светло сходить на Духову гору. Дед Мишки, выслушав рассказы о наших восторгах, поведал, что некоторым злым людям там очень даже не везет.
— Вот помню, — раскуривая сигарету, начал он, — был тут у нас такой Степан в деревне. Так он пошел на Духову гору и ёлку на Новый год срубил. Да и помер через день. Что смотрите? Нельзя там деревья рубить, грибы собирать и дичь стрелять. Как-то туристы приехали. А вы ведь сами видели, что куропаток там — пруд пруди. Или не повстречали?
— Да нет, не свезло, — пробасил Мишаня.
— А, — поднял палец вверх дед. — А там их много. Так вот один дурачок заприметил, да и поперся туда с ружьем. Ему говорят, нельзя, не ходи, а он еще и приятеля подбил. Настреляли они тогда штук двадцать куропаток, всё нам их предлагали. Да местные не дураки — все отказались. А потом мы узнали, что через месяц один помер, а вслед за ним и второй окочурился. Второго сюда и хоронить привезли, потому как родился он тут.
В тот же день, натянув резиновые сапоги, мы, как молодые лоси, рванули по окрестным лесам. Результат — у каждого короб малюсеньких красноголовиков и по мешку белых волнух и рыжиков. Под конец «тихой охоты» мы уже выкладывали грибы с диаметром шляпки больше трех сантиметров. А Мишка от жадности сделал еще один мешок из своей куртки и вернулся домой покусанным, как бог знает кто.
На следующее утро, проснувшись и позавтракав, мы начали собираться обратно в Питер.
Практически упаковав вещи, грибы, подарки в виде банок с соленьями, маринованиями и вареньем, мы уже начали грузиться в машину сами, как во двор ворвалась какая-то тетка с криком:
— Игнат Романыч, помоги!!!
И рухнула на лавку у стола.
— Что, что случилось, Настасья? — Дед резко вскочил и тут же схватился за поясницу: — Ой, ё-ё-ё-ё! Спина-а.
— Да что случилось-то, тёть Насть? — подорвался Мишка.
— Славка пропал, сынок мой. Поспорил с мальчишками, что проведет ночь на Духовой горе, и пропал. Я уж его и на кладбище искала, и в часовне. Всю гору оббегала, а нет его. Сейчас все за деревней собираются на поиски.
Понятное дело, что отъезд мы отложили до момента нахождения потерявшегося пацана. Даже через двое суток мальчишку так и не нашли, и мы все же вынуждены были уехать. Немного свербило, что бросаем людей в таком несчастье, но в то же время разум говорил, что мы и так уже облазали не только гору, но и окрестность на двадцать километров вокруг.
Но вот наконец-то собрались и поехали.

Замурованная жена

Без особого интереса посмотрели мы в Пскове Поганкины палаты. Здесь, по преданию, одну из своих жен купец Поганкин замуровал живой в стену. Вот только где именно — никто не знает, и скелет несчастной так и не найден. Нам призрак не попался. Наверное, потому что мы были там днем. Зато местные музейные работники рассказали следующую историю, которую могут подтвердить многие.
В ночь с 21 на 22 мая Псковский музей-заповедник, решившийся присоединиться к всероссийской акции «Ночь музеев», впервые открыл для экскурсии подвалы купца Поганкина. Ажитация жителей и гостей была огромной. К входу в музей, у здания Фан-дер-Флита, выстроилась очередь человек на двести. А музейщики придумали не просто показ, а своего рода аттракцион для посетителей. Гостей пропускали по пятнадцать человек. Каждому вручали свечу и провожали в таинственные подземелья. Спуск по лестнице сопровождался мрачной музыкой. Внутри помещений экскурсанты встречали и «музейную мышь», и странную старуху с трясущейся головой (видимо, Бабу-ягу), и какого-то упыря. Но самым главным призрачным персонажем являлась «замурованная» бедняжка жена — девушка в белом одеянии, с распущенными волосами и трагическим выражением лица.
Вдруг при прохождении очередной партии туристов девушка-призрак упала на пол и забилась в конвульсиях. Не сразу зрители, пребывающие в иллюзии, что «типа так и должно быть», и даже сами организаторы аттракциона осознали, что произошло непредвиденное. У девушки непонятно из-за чего случился эпилептический припадок. К слову сказать, именно в этом помещении, как предполагают работники музея, и замурована женушка Поганкина.
Экскурсию пришлось срочно прервать и вызвать скорую помощь. Девушка пришла в себя в больнице только через три дня и не могла внятно ответить ни на один вопрос. А потом, выздоровев, вообще отказалась говорить на эту тему с кем бы то ни было.
Это — самая мрачная история Пскова, которая только может быть. Кстати, надо сказать, что в подобных городах крайне сложно встретить темные места силы. Эти города намолены веками настолько, что никакая нечисть в них не обитает. Это касается не только Пскова, но и Новгорода. Да, по сути, и всего Золотого кольца России. И теперь, когда я анализирую наши приключения и поездки, то в голову непроизвольно приходят мысли, что на православных землях страшные легенды берут начало только со времен правления Петра. Хотя, казалось бы, сам Бог велел сложить легенды о привидениях еще начиная с опричнины Ивана Грозного. Но самый страшный призрак того времени — это Лжедмитрий на стене Кремля. И не слышно стонов в пыточных камерах Первопрестольной, нет катающихся призрачных голов на Лобном месте. Нет Софьи, проклинающей всех и вся.
То есть призракам — всего триста с чем-то лет. Откуда они появились? С чем это связано? Может быть, с ослаблением в народе веры?
Вот с такими мыслями я и въезжала в Петербург на Мишкиной «Наварре».
В тот же вечер я позвонила отцу Александру, настоятелю одного из питерских храмов, с вопросом: почему темные места и места темной силы активизировались в России только в начале восемнадцатого века, а до этого сидели тихо как мыши и носа не высовывали.
И в нашем ночном диспуте по телефону мы все же выяснили, что все призраки, темные и проклятые места и прочее. появились либо после Смутного времени, либо там, где народы не принимали православие. То есть крестились, но только чтоб отвязались, а сердцем к православной вере не пришли и остались верны своим богам. Там же, где, наоборот, люди верили истово, никакой бесовщины не водилось. До того момента, пока людская кровь не затопила Русь и жестокие грехи не переполнили чашу терпения Всевышнего. Или именно они открыли щелку мироздания для проникновения в наш мир нечисти и темноты.
А потом потекли обычные «трудовые будни»: клиника — дом, дом — клиника. Доктор
Даша, постоянно опаздывающая на работу. Доктор Марина, регулярно задерживающаяся на пять — десять минут. Администратор Бруснина, которая решила разойтись с мужем и уехать обратно на Украину в родной Кривой Рог. В общем, завал и трабл. Не до мистики, однако, стало. А потом была продажа клиники и куча дел по переоформлению. И вот я — рантье! Я так давно об этом мечтала, что, честно говоря, даже не поняла: а что теперь делать, чем заниматься?
И тут. как всегда, произошло «и тут». Позвонил Рыжий и сообщил, что в его съемочной бригаде есть одно свободное место типа врача группы. И если я не против две недельки пожить, как он выразился, в условиях ограниченного комфорта, то он впишет меня в свои доблестные ряды. А отправляемся мы — в Мясной Бор.

Мясной Бор. Прорывы прошлого

Жуткое это, конечно, место, но в ходе разговора с Рыжим оказалось, что мне еще и платить будут по полета долларов ежедневно. Ну рантье не рантье, а деньги лишними не бывают — решила я. И согласилась. «Танюш, — сказал Никита, — ты только побольше всяких сердечных препаратов с собой возьми, хорошо? Нас мужики предупредили, что там всякое может случиться».
За пару дней я сделала сборку «неотложки». Для этого не поленилась и съездила к маме, где достала с антресолей свой чемодан скорой помощи, а потом уже отправилась по аптекам. И особое внимание уделила успокаивающим препаратам.

Туда, где начинался ад

Поутру мы выехали из города тремя микроавтобусами. Оказалось — едем снимать тех ребят, теперь уже матерых мужиков, которые копали в Мясном Бору еще в далеких восьмидесятых. По дороге историй наслушались — пруд пруди, и ехали с тяжелым сердцем. Все же Мясной Бор — местечко еще то, почти полмиллиона в этом бору сгинуло только с нашей стороны. Если еще и немцев приплюсовать, то наберется около миллиона, и это за неполных полгода! Как в воду глядели фашики, когда поставили здесь объявление: «Здесь начинается ад».
Бывалые поисковики неоднократно обращали внимание на то, что в местах массового нахождения убитых птицы и животные не селятся и вообще не появляются. Обстановка улучшается только после того, как останки перезахоранивают. А до этого творится в лесу полный беспредел: стоит остаться одному, как начинают мерещиться голоса, шаги и даже крики «Ура!», «Вперед!», атои просто «Аа-а-а-а-а-а, мать твою. так-растак. За родину!..» — словно неупокоенные души погибших до сих пор идут в свои атаки.
Местные жители, как говорят поисковики-ветераны, опасаются ходить в лес поодиночке даже днем. А уж ночью даже компанией — да ни за что! По твердому убеждению поисковиков, здесь, в Долине Смерти, на местах гибели Второй ударной армии, уже давно сосуществуют два параллельных мира. И временами в нашем проявляется тот, иной. Вот две истории.

Вечерний гость в рваном камуфляже

Первые рассказы об этом госте дошли еще из середины семидесятых годов. Алексей Максимов, который копал тут в начале восьмидесятых, рассказал нам историю одной из жительниц окрестных сел.
Году в пятидесятом мне было десять лет. Родители ушли куда-то, а меня отвели к бабушке, жившей по соседству. Свет, как часто бывало, отключили, и вечерили мы со свечкой. Бабуля уже давно спать ушла, а я вдруг услышала стук в дверь. Открываю — стоит высокий худой парень лет двадцати, в каком-то рваном грязном камуфляже. Я, говорит, мимо шел, дом увидел и решил зайти. Хлебом не богаты? Да, отвечаю, сейчас принесу. И отрезала ему полбуханки, подаю. О, говорит, богато живете, хозяева. Взял и пошел. Потом обернулся и так посмотрел, что у меня — мороз по коже. Глазницы — как пустые, белые-белые. Я отвернулась, потом смотрю: а его и нет на дорожке. Хотя уйти незаметно так быстро он не смог бы — дорога-то одна.

Предсказание деревенского сумасшедшего

Свое название деревня Мясной Бор носит с давних времен, а не получила после войны, как думала я, попав в эти места впервые. Несколько десятков лет здесь находилась крупная скотобойня — забивали скот (говорят, деревня называлась вначале не Мясной Бор, а Мясной Бой). Рассказывают, году в пятнадцатом прошлого уже двадцатого века один местный старичок, которого считали за деревенского сумасшедшего, неоднократно повторял, что, мол, это название совсем скоро себя оправдает. И много крови прольется на эту землю, и последующие поколения будут думать, что места эти названы так не из-за скотобойни, а совсем по другой причине. И когда началась Отечественная война, сбылось пророчество деревенского сумасшедшего.
Наслушавшись подобных пугалок, мы наконец-то приехали в Мясной Бор.
Навскидку так посмотришь — лес и лес. Нашли подходящую поляну — уже привычно разбили лагерь. На следующий день примерно определились с местами раскопов и съемок.

Второй день в Мясном Бору

Встали рано, часов в шесть. Собрались и с лопатками, камерами отправились чуть в глубину леса, где копщики планировали по немецким картам раскопать что-то нераскопанное. Потом отправили в лагерь на стоянку одного из помощников оператора за лопатами, и в раскопки включились все.
Мы копали, рыли, расчищали, вытаскивали и складывали — кости, черепа, ложки, кружки, пряжки, солдатские медальоны — наши и немецкие, гранаты, пулеметы, автоматы. Кости и черепа были серо-желтые, в глине и песке. У многих не хватало зубов. Не поймите меня превратно, но, как до недавнего времени владелица стоматологической клиники, я не могла не обратить на это внимания. Маленькое отступление: стоматологи и иже с ними, когда знакомятся с вами, в первую очередь оценивают ваши зубы — их состояние, чистоту и «объем работы». Не шучу, правда. Профессиональное, наверное.
Так вот я, рассматривая черепа павших воинов, смотрела в том числе на зубы. И знаете, что самое интересное? У подавляющего большинства зубы были здоровые, крепкие, без кариеса и удалений. Такие зубы бывают у восемнадцатилетних ребят. То есть можно заподозрить, что в этом лесу, по большей части, семнадцати-восемнадцатилетних пацанов и положили. Только один череп из сорока попался мне с парой пломб и прокуренными зубами, а все остальные — й-эх. Даже подумать страшно.
Вечером у костра все были молчаливы. Странно, если бы было по-другому. Старожил раскопок Николай тихонько перебирал струны гитары и напевал. Это был чуть ли не гимн копателей — «Поисковая инструкция по безопасности № 1»:
Потные ладони вытри о рюкзак:
Свежая воронка позади, чудак!
Видно, рановато ставить в ноги крест —
Коль стукач не выдаст, так свинья не съест!
А ты, раскопавший меня молодец, руки свои береги,
Под землицей лежит командир и отец, и убитые нами враги.
Пулеметной лентой слава по чести,
А тротил — он горький, сколько ни сласти.
Детонатор вредно пробовать на зуб.
И не надо миной барабанить в дуб!
А ты, раскопавший меня молодец, руки свои береги,
Под землицей лежит командир и отец, и убитые нами враги.
За кольцо гранату тянешь из штанов —
Отойди подальше и бывай здоров.
Нервные снаряды Баха запоют,
Если по ним тупо молотками бьют.
Песенка эта поется на мотив известной советской: «Главное, ребята, — сердцем не стареть.» Черновато, однако.
Вскоре разошлись по палаткам. А на следующий день началась моя работа, потому как в лагере случилось аж три истерики. Вот как чувствовала, что надо успокоительного больше брать. С обеда следующего дня ввела непререкаемую норму для всего съемочного состава — пятьдесят граммов микстуры Кватера на человека три раза в день и перед сном добавку. Для особо нервных — «новопассит».
Работали строго по графику: подъем в семь утра, потом завтрак, выход на место — в девять. Возвращались около семи вечера. Копщики копают, операторы снимают, все остальные помогают всем подряд. И кости, кости, кости. Миллион костей и столько же железа. В сутки через руки ребят проходили сотни убитых людей. Они невесело шутили, что, ни разу не глянув в анатомический атлас, наизусть выучили весь скелет, до косточки, и за много лет уже умеют отличить по характерным чертам останков пол.
Переломы, огнестрелы и колотые, рубленые. Вся жестокость войны шла перед глазами непрерывным конвейером смерти. Возвращались, быстро ужинали и зависали у костра, отходя понемногу душой от дневных кошмаров эксгумации. Расходились около часа ночи, и каждое утро, с превеликим трудом отрывая голову от спальника, мучительно заставляли себя выбраться из нагретого плена в суровую реальность зябкого осеннего леса, где надо было копать, снимать, разбирать и отмывать. Карусель смерти вертелась уже неделю.
Да-да, мы уже неделю жили в этом ужасном месте, где постоянно мерещились какие-то шорохи, отголоски, а порой при вечерних посиделках у костра — нет-нет да и мазнет неизвестным запахом табака дешевого, как самосад, или скрипнут сучья под осторожной походкой. А резко обернешься — как силуэты смазанные за ствол дерева шмыгнут. Жутко, в общем. Несколько раз ко мне по утрам подходили наши бойцы — подавленные и какие-то растерянные. Рассказывали, что ночью будто кто-то ходил вокруг лагеря, потом тишина, и вдруг — автоматная очередь и крики боли. Я, к счастью, ничего подобного не слышала, но запах махорки как-то причудился, когда неосторожно присела на замшелое дерево. С этого и началось.

«Все, что было не со мной…»

Я тогда сунулась в раскоп, щупом пробовала землю, и тут на что-то наткнулась. Мы стали осторожно откапывать кости и череп. Я, еще неумелая, саданула по ключичной кости скелета, и меня аж передернуло — будто по своей ключице заехала. Выкопали и скелет, и планшетку из-под него с какими-то полуистлевшими бумагами. После отошла покурить на поваленное замшелое дерево, а минуты через три Николай попросил меня не двигаться — оказалось, что валежина заминирована как раз под моей задницей. Минут за десять разминировали, а после этого меня, не державшуюся на ногах, отвели в лагерь и просто напоили водкой. Да так напоили, что, честно говоря, я не помню, что творила. По рассказам очевидцев, сидела совсем расслабленная и счастливая, что не подорвалась на замшелом дереве, а потом вдруг меня как вырубило, и я качаясь ушла в свою палатку. А часа через полтора там зажегся фонарик, и те, кто заглядывали ко мне, сказали, что я полночи сидела и что-то писала в тетради. Только под утро уснула.
К шести часам вечера меня, проснувшуюся, бережно отпоили бульоном, чаем и накормили «дошираком», который, к слову, шикарно восстанавливает кислотно-щелочной баланс организма после перепоя. Ну и рассказали о моих писательских подвигах в палатке. Сказать, что я туда, то есть в палатку, сразу метнулась, будет явным преувеличением — я туда доплелась и вышла наружу с тетрадкой и ошалелыми глазами.
На тот момент в лагере собрались все.
— А теперь хотите послушать, что я написала сегодня ночью? — спросила я, обращаясь ко всей честной компании. — Только в дурку меня не отдавайте сразу, ладно?
И я начала читать:
«Ух ты, симпатичная девка. В самом соку. Из медсанбата, наверное. Хотя какой медсанбат — меня же убили. Ну тогда наконец-то и меня нашли в этой воронке. Сашку вон уже похоронили по-человечески, Лешу из Ленинграда — тоже, а я тут лежу как дурак, рядом с фрицем валяюсь. А большая у меня воронка, полутонка, наверное, вошла — она так и роет. Меня туда после боя фрицы скинули. Сильно мы их, гадов, достали. Наших всех просто скидывали, суки! А своего не заметили — засыпало его до макушки. Так вот и пролежали мы шестьдесят девять лет бок о бок.
Лето сменялось зимой, зима — летом, а я все лежал тут и лежал. Вокруг — мои пацаны, самому старшему девятнадцать. Я, старшина, для них старик, мне уж тридцать три стукнуло. Как Христос преставился, в таком же возрасте, и тоже за веру пострадал. А те, что рядом лежат, это уже третье пополнение, которое бросают в мясорубку. Сначала был первый батальон, потом второй. Потом на смену им пришли еще три молодежных батальона. Ребятам всем по восемнадцать. Пришли все в новеньких белых маскхалатах. Им не дали даже передохнуть и погнали в атаку. Через полтора часа никого из них уже не осталось. Пополнение прибывало и сразу отправлялось в бой. Но немец из пулеметов их как косой косил. Полегли все. Мясо, одним словом. Перед немецкими позициями все изрыто снарядами и устлано трупами, которые убрать было невозможно. Убитые и раненые падали сверху. Раненые тянулись, ползли, но скоро умирали от ран или замерзали. Живые прятались от огня в воронках или за кучами окоченевших трупов.
Скучать тут не приходится, тут много наших вокруг, да и гансов хватает. Стрелять уже, конечно, не стреляем, но и тушенкой не обмениваемся. Мы ждем приказа, а его все нет и нет. Да и не будет — просрали тот бой наши большие командиры. Мы жрали кору с деревьев, потому как жрать больше нечего, и писали, кто умел, письма домой. От голода люди стали пухнуть. Особенно тяжело его переносили бойцы из пополнения. Мы научили их есть всю органику, которая была вокруг. Один из бойцов нашел замерзшую, вырезанную у давно уже съеденной лошади жопу, отварил и съел, даис товарищами не забыл поделиться. После этого стали есть всё, что случайно находили. Когда совсем стало худо, сожрали нескольких гансов — пара бойцов спирта хлобыстнули и вырезали у мертвяков застывших ляжки. Наш батальон тогда хоть поел нормально. Немцы, зная, в каком положении находятся наши бойцы, вывешивали на проволоку буханки хлеба и кричали: «Рус, переходи хлеб есть!» То же самое они транслировали и по громкоговорителям. Но никто из бойцов, кроме некоторых из западенцев, на эту провокацию не поддался.
Людей в окружении становилось все меньше и меньше. От одной позиции до другой по прямой — чуть больше трех километров. Пополнение поступало нерегулярно и понемногу из расформированных тыловых частей, находящихся здесь же, в нашем волховском котле. Все командиры, подчиняясь приказу сверху, стремились показать, что армия сильна как никогда. и все это при том, что артиллерии не было в помине, а патроны выдавались поштучно. Сухари — по нескольку граммов, которые делились поровну.
А наша новая позиция находилась в болоте. У пехотинцев лопаток не было, да и яму в болоте не выкопаешь — вода. Изо мха, прошлогодних листьев и сучьев делали подобие бруствера и лежали. Если немец замечал место, то сразу же брал на мушку. Высунешься — и нету тебя. Еды опять не стало. Даже зелени никакой вокруг. Ели то, что рукой вокруг можно было достать. Жрали листья, корни, кору, мох. Однажды мы укрылись и развели костер. В тот день сожрали еще одного фрица подчистую. Появились случаи самострелов — мы все были на грани и от голода, и от безысходности. Как-то связист из соседнего батальона принес известия и мясо с мослами — сказал, что корова забрела. А мы ели суп из фрица и произносили тосты за сытность гансов. А они в это же время ели суп из нас.
Однажды удалось найти схрон в бору — там была картошка. Так мы немного отсрочили муки цинги. Растерли ее в кашицу и прикладывали к деснам. Потом опять попались фриц и коза. Обоих съели.
Нас осталось так мало, что на сто метров был только один боец. Немцы это скоро тоже поняли. Они получили большое пополнение и пошли вперед. Ударили в правый фланг полка. Перед самой моей смертью мы с мальчишками пошли в рейд. Пару суток не спали и не ели и, подойдя напиться к ручью, увидели в нем лягушачью икру. Разделили поровну и съели, а потом поймали нескольких лягушек. Сварили из них суп и разделили на пятерых. Потом я нашел какую-то падаль. От непонятной зверюшки остались только несколько кусков сухой кожи с шерстью и несколько костей. Все опять поделили поровну. Я спалил шерсть со своего куска кожи и съел. Все пористые части кости сгрыз, а оставшиеся твердые сжег и уголь тоже съел. Так все делали.
А потом мы копали яму и складывали туда все свои документы, рацию и другую технику. Все закопали, потому что понимали: не сегодня, так завтра нас уже не будет.
В тот момент, когда я уже прикрывал схрон мхом, накрыли нас гансы. И из минометов, и живой силой.
А нашли меня осенью, в середине сентября. Листва была уже местами желто-зеленая. Осиновые листики дрожали каплями крови на ветру и шелестели так тревожно.
Тревожно-то тревожно, но бояться уже нечего — отбоялись. Только одно было страшно: что не найдут, не похоронят и письмо мое для мамки никто не прочитает и не перешлет.
Нашли меня случайно, лет тридцати женщина, чуть старше меня, наверное. Ткнула щупом в землю да и попала по ключице. Еще раз, чуть в стороне ткнула и по руке проехалась. А потом в пару взмахов саперки сняла верхний слой почвы. Закричала: «Есть! Ребята, и медальон есть!» И еще раз ширкнула мне по той же ключице. Да так, что сама передернулась и начала очищать почву бережнее. Господи, неужели — нашли? Неужели похоронят по-человечески и письмо найдут? Оно в планшетке лежит, пытался подсказать я, а планшетка — под задницей.
Нет, не слышат меня.
Девонька отложила инструмент в сторону и достала какую-то метелку не метелку, а щекочется. Хм, ручка черная, щетка оранжевая — у нас таких не было.
По косточке начала поднимать меня. Хоть бы планшетку нашли да моим весточку передали, мол, Сорокин Иван Романович, тридцати трех лет от роду, из Москвы, жил по адресу. Впрочем, вряд ли бы она дошла. Брату сейчас, наверно, уже лет девяносто. Где он сейчас? Жив ли? Или ждет меня уже там? Ну а Нюта? Не дождалась. Да и верно, живым — живое, а мертвым — мертвое!
Эй, эй, девонька, ты почто ж мое сердце откидываешь? Хоть и похоже на глину, но ведь билось оно! Нет, не слышит. Хотя чего тут кричать, у меня ж вся грудина в клочья разорвана.
Мы тогда поднялись и побежали на фрицев. Нам к дороге надо было прорваться. Все в грязи, в крови, вокруг пацаны падают. Ну вот и сошлись в рукопашной, а тут взрыв — и нет меня больше.
Оглянулся, а тело мое лежит, на голове кровь, грудь в клочья разорвана, в ноге осколок с пару кулаков торчит. Руки подергиваются, а глаза уже стекленеют. Так я и смотрел сам себе в них, пока не понял, что всё, нет меня больше. Я — к телу своему, винтовку хватаю, а пальцы насквозь проскальзывают. Я уж в голос вопить хочу, а ничего не получается. Потом, через несколько часов, гансы прошли, всех проверили, а кто еще жив был, добили. Ну а меня в воронку спихнули. Нас тогда почти вся рота полегла, а немцев так и не смогли выбить. Через месяц только выбили проклятых. Кого из бойцов нашли, тех похоронили, а кого нет, так и оставили. Но после того боя красиво наши шли — шагали и шагали над землей.
А девонька-то села на деревце и закурила. Ой-ой-ой, так я ж сам это местечко минировал, да никто не польстится из фрицев сесть отдохнуть.
Ох тыж. Она меня нашла, а как встанет, так заряд-то и сработает! Хоть бы заметил кто. Уф-ф-ф-ф, заметили — хороший отряд пришел. Увели девоньку, а ее трясет, что осинку над моей воронкой.
А мне хотелось сказать: не переживайте, все с ней будет хорошо. Только еще воронку покопайте, тут еще наших семеро лежит и командир наш — Александров Никита Семеныч, и писарь — Шишкалов Матвей, и пятнадцатилетний Мишка, подделавший документы, чтоб на фронт уйти. Вернитесь завтра, хорошо? Не всех опознать можно — у кого медальон потерялся, у кого записка сгнила, а кто и просто не заполнил бумажку. Мол, если заполнишь — убьет. А войне по хрен суеверия. Она убивает невзирая ни на бумажки, ни на медальоны, ни на ордена, звания и возраст. У командира, кстати, медальон есть. Я точно знаю.
Найдите их! Вместе мы тут воевали, потом лежали вместе. Хотелось бы и после не расставаться.
Так думал я, когда наше отделение пацаны и девчонки в грязных камуфляжах тащили в мешках к машине.
Так думал я, когда нас привезли на кладбище в простых сосновых гробах — по одному на троих.
Так думал я, когда встретили нас тут ребята из братских могил. В строю, как полагается.
Так думаю я и сейчас, уже после того, как проводили они нас над лесом на восток. И, оглядываясь назад, прошу: найдите тех, кто еще остался!..»
Комментарии нужны? Думаю, что нет. Вот и нам, и копщикам они тоже были не нужны. А потом мы раскопали тех, о ком было написано, и действительно всех нашли.
Гансовскую тряхомудию, которую отыскали в ходе раскопок, закинули в ближайшее болото.
Мы отправили телеграммы и родственникам. Конечно, на захоронение они уже не успели. Но, придя на святую землю Мясного Бора, — написали они мне потом, — встали на колени у свежего холма братской могилы. И в ту секунду хлынул страшный дождь, словно плакало в тот час само небо.
Итак, мы начали собираться в Питер — быстро, суетно, не как на Урале, и среди костров я услышала следующее.

Две байки у костра

— Я тогда только начинал вести раскопки, — рассказывал один из заросших парней. — Однажды по глупости пошел на место раскопок под вечер один. Когда возвращался, уже ночь была. И вот иду я по дороге и вижу, что вокруг меня. сорок второй год! Люди, окопы, блиндажи, машины. Даже лес другой. До лагеря дошел нормально, но все равно страшно было. Или вот одна девушка вечером раскапывала бойца. И вдруг к ней мужчина в военной форме подходит, останавливается и смотрит. Она внимания особого сразу не обратила — отрядов тут много стоит, многие в форме ходят. А он и говорит ей: «Ты, как его раскопаешь, вот здесь покопай, тут еще один лежит. И вон около той осины тоже. А вот здесь, под елкой, я умер!» Девчонка, конечно, падает без сознания. Потом, когда пришла в себя и все рассказала, пошли проверили это место — во всех местах, на которые указал этот мужик, нашли останки. И под елкой тоже нашли. Среди костей — пуговицы со звездочками. Наш, значит, был.
— Это ладно, — заметил другой, — ая вот помню, лет тринадцать назад подхватил меня дальнобойщик, который постоянно мотался этой трассой. И рассказал: «Работа у нас, сами понимаете, не из легких — сутками за рулем. Вот и тут, еду мимо Мясного часиков в десять вечера. А я перед этим не спал почти трое суток, и все вроде бы нормально, но в сон так клонит. Сам не заметил, как заснул. Очнулся от громкой фразы: «Эй, братишка, подъем!!! Ты это. аккуратней, что ли.» И вроде как по плечу кто-то стучит. Глаза открываю — никого. Смотрю: а машина по обочине уже едет. Вырулил и — по тормозам. Остановился, вышел, осмотрелся: вокруг ни души, и только метрах в пятидесяти позади заметил памятник погибшим в Мясном Бору. Если бы не голос, точно в него врезался бы.»
Наверное, минимум неделю потом я по вечерам просто тупо ходила по улицам, не глядя на прохожих и окружающие пейзажи. Единственное, что подмечала, — это выбоины и щербины от пуль и снарядов на стенах зданий. Вернувшись к себе на Марата, утыкалась в военную хронику и воспоминания тех, кто подыхал от голода в нашем городе, но не сдавался. В общем, депрессия была полная, черная, неприятная и почти что беспросветная!
С Китом мы обсуждали этот поход несколько раз. Первые два дня ходили с выпученными глазами и на предположение, что можем туда еще раз приехать, нервно посмеивались и говорили: НИ ЗА ЧТО! Это реально был самый тяжелый поход, и вовсе не в физическом плане.
Никто не знал, что я в городе, потому как вернуться я должна была еще дня через четыре. Тем более странным оказался звонок в половине второго ночи от Йолки:
— Мася. Танюш, ты можешь сейчас к Смольному приехать?
— Нет, не могу. Я в депрессии.
— Приезжай! Тут такое. — тут старухи лысые митинг устроили.
— Йол, ну, если вы там нажрались до лысых бабушек, это ваши проблемы. Не поеду.
— Да, блин, я израильтосов выгуливаю. Не веришь про бабок — смотри, я тебе эмэмэску кину.
ММС — ряды бритых старушек.
Шевельнулся слабый интерес: флешмоб? Прикольно.
— Ок, еду!
Приезжаю, вижу хвост очереди бритых старух, входящих в подъезд дома № 4 по Смольной улице.
Спрашиваю бабку: «Ты на кой брилась?..» Рука проходит насквозь. Приплыли. Опять. Начинается. И тут я даже не рассмеялась, а просто разоржалась совершенно неприлично. Паноптикум полный: белые как снег израильтосы, бритые старухи, Йолка и я! Успокоиться не могла долго. А старушки к тому времени уже ушли.
Домой мы, понятное дело, вернулись уже засветло. Йолкины приятели пребывали в полнейшем шоке и, заикаясь, все переспрашивали: «А часто у вас тут такое бывает?»
Мы хихикали и нагнетали еще больше ужаса и страха, а потом все же признались, что такие явления — редкость, и увидеть их — большая удача. Но ведь не зря же Петербург называют мистическим городом. Вот хоть Синдаловского почитайте.

Вместо послесловия

Спустя недели две, когда я уж и думать забыла о лысых бабках, в новостях случайно увидела сюжет. Начал разгораться очередной строительный скандал. Активисты движения «Живой город» сообщили, что тяжелая техника сносит в центре, напротив Смольного, дома восемнадцатого века. Все разрешения на снос у рабочих есть и ордер на производство работ по демонтажу — тоже. Эти же самые участники грудью встали на защиту. Чего бы вы думали? Ни больше ни меньше, как градских богаделен на Смольной улице!
Ба, подумалось мне, забавно, так это ж там, где лысые бабки по ночам шастают. А вот интересно: это только нам так свезло старушек увидеть или где-то мелькали уже рассказы об этих призраках? Покопавшись хорошенько в Интернете, я нашла на одном из питерских форумов весьма забавную информацию. Оказалось, что в послереволюционные времена этот феномен уже был известен.
Однажды, как было написано на форуме, молодые чекисты возвращались домой из Смольного и вдруг, почему-то подняв головы, увидели, что из всех окон дома № 4, а это была богадельня в царские времена, выглядывают сотни бритых старух. Чекисты вылупились на бабушек, а те мерзко засмеялись, непристойными жестами зазывая молодых людей в дом. В итоге с тяжелейшими психическими расстройствами на Пряжке оказались двенадцать человек. Но самое интересное произошло потом, когда проводилось следствие. Оказалось, что никакой богадельни уже с 23-го года по этому адресу нет — это во-первых. Во-вторых — жители района периодически тоже видят по ночам в окнах бритых старух, но просто крестятся и спешат себе дальше. И в третьих, оставшиеся в здравом уме чекисты нашли заметку газеты «Русь» от 07 (20) января 1904 года с таким вот заголовком: «3000 бритых старух». Вот она:
«Это почти невероятное событие совершилось, однако, недавно в стенах «градской богадельни», что у Смольного.
В один туманный, ненастный день, как раскаты грома, прокатилась по богадельне весть: старух брить будут! И действительно, вскоре в стенах богадельни, где призреваются до 5000 стариков и старух, явились парикмахеры со всеми атрибутами своей профессии. И началось поголовное бритье «прекрасной» половины богаделенского населения — набралось такового около трех тысяч душ.
Бедные старушки негодовали и изумлялись: что это — к смотру нас, что ли, готовят? На этот протест — богаделенское начальство безапелляционно заявило: для дезинфекции, бабушки, — и делу конец! Так совершилось сие беспримерное в летописях всероссийского «призрения» действо. И дезинфекция крепко воцарилась в стенах богадельни: все старухи обриты наголо. Гоголевскому Артемию Филипповичу Землянике решительно следовало бы поучиться приемам управления «богоугодными» заведениями у администрации с. — петербургской градской богадельни».
Вот так, дорогие мои. Нам, похоже, еще крупно свезло, а может, психика у современных людей покрепче. Потому что пишу я эти строки у себя на кухне, а не за решеткой в дурдоме.
Неделя проходила за неделей, там и Новый год подоспел, но никаких фантасмагорий ни со мной, ни с моими друзьями больше не происходило. Даже скучновато стало как-то, что мы и обсуждали с ребятами в один из вечеров, сидя у меня в квартире. Под четырехметровым потолком клубились завитушки сигаретного дыма, и посиделки уже переросли в стадию разгульной вечеринки, когда в прихожей прозвенел звонок в дверь.
— Кто бы это, — пробормотала я и пошла открывать.
На площадке оказалось пусто. Хм, дураки какие-то шалят, подумала я и потянула дверь на себя.
— Бу! — вдруг коротко рыкнуло над ухом, и я увидела, что на меня из темноты, растопырив лапы, медленно надвигается огромный медведь.
— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!! — завизжала я.
Из квартиры вывалилась толпа, а в проеме двери, улыбаясь во весь рот, стоял Мишаня.
В шубе почти до пола, в каких-то меховых чунях, огромной шапке, а в обеих руках — по огромному пакету с чем-то длинным и тяжелым.
— Фу ты, напугал, дурак такой! — уже смеясь, потянула я Мишку в квартиру.
— Ты откуда, чудовище заморское, свалился? — трещали все вокруг. — Хоть бы позвонил!
Мишку мы не видели и не слышали уже много месяцев.
— А я вам подарочки привез. От егеря, — улыбаясь, сообщил Мишка и разложил на кухонном столе свои пакеты.
— Вот тут — рыбка, а в этом — почти половина олешка.
Все оказалось просто. Мишка ездил в Северодвинск снимать, как кто-то из чиновников посещает СевМаш, где подводные лодки и атомные ледоколы строят. А после того как отработал съемку, решил он подбить коллег скататься на Ловозеро — дескать, красота там неимоверная и охота первостатейная, а егерь — мужик просто отличный. Не думал, что все так быстро согласятся. Ну и скатались. Да не так как мы, а с ветерком, без проволочек, на вертолетиках и снегоходах. Мистики никакой не было, а вот поохотились и порыбачили знатно. А олешка егерь с собой дал, с наказом ребятам передать. Местные бонзы тоже хотели такого подстрелить, однако пришлось им ограничиться своими трофеями, да егерь подарил им часть туши.
— Ну и вот, — закончил Мишка рассказ. — Я с самолета — сразу к Танюше. Знаю ведь, что вы, бродяги, тут собираться любите. Ах, да! — хлопнул Мишка себя по лбу. — Вот башка стоеросовая, забыл совсем. Диггеры в Коломенском какой-то лаз нашли, ранее неизвестный, и нас приглашали присоединиться, если захотим.
— Миш, они ж вроде как зимой не ползают?
— Наоборот. Именно зимой они и ползают. И находок больше всего — в хорошие морозы. Потому как всякие монтажники и охранники по теплушкам отсиживаются, и потому шансы спалиться — меньше. Да и вообще, летом же многие объекты из-за воды недоступны. Но суть даже не в этом. Они лаз этот через коллектор нашли, когда под землей ползали. Зацепились взглядом за стенку просевшую и расковыряли маленько, а там кладка стари-и-и-инная! В общем, кто хочет, на следующих выходных можем рвануть в Первопрестольную. Вдруг на книжки библиотеки какой наткнемся?